— Как ему нравится в школе?
— Не нравится. И кашель вернулся…
— Вы поторопились со школой. Надо было выдержать еще годик. Ну, а что ваши крымские планы?
С охотой говоря о мальчике, Света старалась не упоминать о его матери иначе как во втором лице множественного числа, и русская двусмысленность в употреблении местоимения «вы» (где пряталось обычное женское, обиженное: «она»), напряжение, возникающее в разговоре, споткнувшемся об это холодное «вы» (как при ссоре, сделавшей «ты» невозможным), наскучившая обоим борьба вечного подтекста с переменчивым текстом — вся эта двойная игра интонаций раздражала Игоря той осторожностью и… неумелостью, что ли?.. с которой вела ее Света в последние годы их «внебрачной» связи. Но Света и сама знала за собой этот недостаток умелости, потому «вы» ее вопросов и советов (непрошеных, бескорыстных, настойчивых, как у всякой женщины) скоро отступало на задний план, замирало, сливалось с декорациями времени…
Так и сейчас:
— Хорошо в Крыму?
— В Крыму плохо.
— И где только сейчас хорошо?..
Игорь потрогал рюмку, отставленную Светой, подвинул, покачал на тонкой ножке и выпил последнюю каплю коньяка, недопитую ею.
— Ну, я надеюсь, тебе хорошо? — прищурившись, спросила Света.
Коньяк не брал ее, но кровь шуршала и скрипела в висках, как марлевые полотнища, разрываемые надвое. Она ощутила в себе прилив ненависти к тому, кто сидел напротив нее, играя рюмкой. Вот он поднял пустую рюмку… Поднес к губам, запрокинул голову, показав кадык… Сглотнул — адамово яблоко дернулось, падая, упало… исчезло… Она приняла и снесла сильный удар внизу живота, очень горячий, будто нарыв лопнул там и полил обильным гноем сухую полую рану, отвыкшую узнавать боль.
Он кивнул: «Да, хорошо».
— Опьянеть не боишься? — и сразу: — Да, кстати, как поживает твоя импотенция?
Он развел руками. Как у большинства номинальных мужей, каковым был Игорь в последние годы своего брака, у него не возникало свежих идей на предмет объяснения нетребовательной жене (и надоевшим, слишком требовательным подругам) причин затянувшейся холодности чувств. Света — почти так же как большинство свободных женщин, вечных соперниц терпеливых жен — злоупотребляла показным сочувствием к поверженным предшественницам, не позволяя многомудрой голове отставного супруга (и своей тоже — в этом Света отличалась от большинства) задуматься над вопросом: какие силы помогают терпеливой половине разрегулированного механизма семейной постели нести тяжкий крест смирения и сестринской любви? Она была суеверна и добра, его Света. Она не умела так шутить.
«Да, — вспомнил Игорь, — она никогда еще…»
Ему захотелось встать и уйти. Но Света положила пальцы на его запястье и притворилась, будто считает пульс:
— Прогрессирует… То–то я замечаю…
Он погладил руку — мягко, понимающе, как старший. Как старший брат.
— И как же мне теперь расплачиваться?
— Я заплачу!
Торопясь ошибиться, Игорь схватился за бумажник. Тяжелый разговор — невозможный, немыслимый между ними, — роковой разговор, почудилось ему, уже позади, все кончено, пора платить по счету. Вон официантка поглядывает недовольно. Мы сидим над пустыми тарелками и ничего не заказываем…
— Я заплачу…
— Прошу вас, две чашки кофе!
Света подозвала официантку и, пока заказывала, не отпускала руку Игоря, покалывая кожу острыми ногтями.
— Двойной, без сахара. Пирожные? Да, пирожные, именно с шоколадным кремом. Тарелки унесите, пожалуйста…
Они выдержали и эту томительную паузу.
— Я спросила, как же мне расплатиться с тобой за ремонт.
— Ну, какие между нами могут быть счеты, Ланочка!
— Большая просьба: не зови меня этим именем. Мы не в постели. И, как я понимаю, больше туда не собираемся.
Рука отпустила Игоря и легла на стол, царапая скатерть.
— Ну, хватит! — вздохнула Света, дружески заглянув ему в глаза. — У тебя кто–то есть?
— Да, — солгал Игорь.
— Давно?
— Не очень.
Его затошнило от лжи, но он отвел глаза и справился.
— Ты очень добрый, Игорь. И ты совсем не умеешь лгать женщинам. Пей кофе…
Света резко подвинула чашку, чашка качнулась и упала. Он едва успел отдернуть ногу…
— Пей мой. Пей!
Он отпил глоток. Кофе был сверх меры горек. Но он выпил его весь, мелкими глоточками — до дна, до вязкой гущи, облепившей стенки чашки, как мох стены колодца… У–у–у-у…
— Какой ты добрый, Игорь… Ешь пирожное, ешь!
— Я ем.
— Еще ешь! Мое ешь, мне не хочется… Слушай, только сейчас на меня подействовал коньяк… Как жаль, что мы больше не танцуем… Мы не танцуем?