Только любовь мне осталась, струной Ангельской арфы взывая, Душу пронзая, как тонкой иглой, Синими светами рая.
Ты мне осталась одна. Наяву Видевший солнце ночное, Лишь для тебя на земле я живу, Делаю дело земное.
Да, ты в моей беспокойной судьбе — Ерусалим пилигримов. Надо бы мне говорить о тебе На языке серафимов".
— Ты разговариваешь со мной, как с равной, только потому, что ты полудохлый! — повторила Уиллоу свои слова, впервые за ночь, зашмыгав носом.— Ёще нет.Уиллоу открыла глаза и уставилась на барона, что вошёл в часовню.— С чего ты взяла, что я подыхаю и что ты мне равна?
Пришёл. Ну, вот и всё. — Сын ваш всё песни мне пел и руки гладил, благодарил за то, что спасла его.— А ты спасла.— Хм...
Барон Данстен кинул в сторону Уиллоу шерстяной плащ и котомку.— Я плачу по счетам. Вставай, у нас впереди долгий путь.
***
Не будет толка от уличной девки, видит Бог, не будет!— Мне кажется, сэр, вы даже в детстве не таскали в дом птенцов и котят. — Настоятельница старалась скрыть улыбку. — Я должна ознакомиться с особыми пожеланиями?
С рассветом барон сам отправился в северный монастырь, прихватив с собой, приготовившуюся к смерти, Уиллоу.Думается, если бы не подошёл срок посещения супруги, то Данстен отдал бы приказ удавить девку. А так, она скрасила неблизкий путь, а Эйре Данстен будет чем развлечь себя.
— Мадам не хочет узнать, как устроилась её воспитанница в Тотхене?
Два раза в год, на протяжение двух десятков лет, супруги встречались. Эйра никогда не покидала стен монастыря, а Вилф ни разу не привёз с собой их сына Лейфа.Баронессу не интересовали дела Тотхена, барон же посвящал всё время визита беседам о философии, поэзии, теологии и оставлял кошель на нужды монастыря.
Мир замыкался вокруг Эйры и Вилфа. За день они проживали, избавленные от тягот и забот, странную жизнь, не называя друг друга по имени, почти не прикасаясь друг к другу.
— Я уверена, что наследник Тотхена получил достойное воспитание, и Аннора Альдо обрела заботливого и щедрого супруга.
Какой он, Лейф? Похож ли на молодого Вилфа? Или... нет! Эйра раз и навсегда решила для себя, что её сын — истинный наследник рода Данстенов. О брате-близнеце не спрашивала, но в День невинных младенцев Вифлеемских ставила свечу и молилась в уединении.
— Так гостья как-то связана с появлением законной супруги у вашего сына?— И да, и нет. Хотел повесить, но она вроде понравилась Дрю. — Вилф Данстен замолчал и внимательно смотрел на реакцию мадам Настоятельницы.
"Вашего сына. Моя Аннора"... Эйра отстранялась даже в обращении, показывая свое отношение к делам Данстенов. А барону льстило ощущение себя отцом с большой буквы для Лейфа, без женского вмешательства. Но к имени Дрю она прислушалась, заинтересовалась.— Новый конюх или оруженосец?
Да, да. Игры эти барон тоже знал. Ничего он не скажет больше.— Обучите её, мадам, самому простому. Если окажется не очень глупой, то и грамоте. Я немного благодарен ей.
Эйра, конечно, узнает в чем тут дело и кто эта простолюдинка. И кто такой Дрю узнает, хотя странно, что Данстен озаботился благополучием слуг. Впереди долгая зима, есть надежда, что вечера не будут наполнены привычной скукой.
Сколько лет мир вокруг Эйры был лишь множеством зеркальных осколков? В которых отражались пожары влюблённости и топи тоски, где плакали по весне ледяные вершины гор, терялись следы знакомых и незнакомых людей. Баронесса Данстен спряталась от всех за стенами монастыря, сжимая в руках молитвенник, как оружие.
Когда-то на вопрос юной Анноры "Матушка, вы благородного происхождения, так отчего же спрятали себя за стенами монастыря?" она ответила "Не скажу, что этот выбор сделала я, но это самое лучшее, что произошло в моей жизни. Я здесь сама для себя и Бога, милая. Я здесь молюсь за тех, кто в бренной суете забыли зачем пришли на эту землю".
Слукавила, да. Не зачем неискушенной душе знать постыдное и чёрное о той, кого девочка считала безупречной. Но следы, исстаивающие с годами, следы былого, как тяжёлая печать легли на сердце Эйры ферч Лливарх ап Блейни, королевской дочери, супруги знаменитого барона Фетхона, матери двух сыновей.
Приходило время, и ворота монастыря открывались перед бароном Данстеном.Эйра не забыла, не простила! Но оставила все прегрешения молодому рыцарю, что почти полюбил свою супругу, почти защитил... Почти.
— Не будет толка от тебя, Уиллоу, видит Бог, не будет! — Эйра широко улыбалась, выбрасывая в камин каракули на обрывке дорогого пергамента. — Завтра перепишешь заново. Три раза! И отмой пальцы от чернил, девочка.
***
Жизнь складывалась словно пасьянс в пальцах старухи, сведенных артритом. Всё карты лежали перед ним, но не находилось пары. Двигала ли им только месть? Считать так было бы глупо и слишком однобоко.