Аннора тихо попятилась, не сводя взгляда с рыцарей, осторожно выскользнула из зала и бросилась в узкую комнату под самой крышей башни, где, как было уговорено, она должна была ждать конца событий. Теперь у нее была тайна не только от барона Данстена, но и от отца и его сообщника.
Дверь захлопнулась за ней, отрезая от зловещей симфонии металла и грубых голосов. Комната встретила ее удушливой тишиной, лишь ветер, словно призрак, завывал в щелях, вторя смятению в ее душе. Солнце, пронзающее пыльные стекла, казалось насмешкой, золотя все вокруг, в то время как сердце Анноры сжималось от страха, предчувствуя бурю.
Она прислонилась спиной к холодной каменной стене, чувствуя, как дрожь пробирает все тело. Тайна жгла ее изнутри, словно раскаленный уголь, отравляя сладкий вкус свободы. Она была мелкой пешкой в чужой игре, а ставки оказались непомерно высоки.
Внизу раздался лязг мечей, крики, и сердце ее похолодело. "Час расплаты настал", — прошептала она одними губами.
***
Багровое солнце вставало над стенами Тотхена, предвещая кровавую бойню. Наемники Траиса сбились у подножия, ожидая сигнала. Это потом, в летописях, ведомые вдохновением, хронисты припишут грозные и величественные речи славным рыцарям. Что-то вроде: "Сегодня мы вкусим славу или смерть! Замок падет, как перезрелый плод, сорвавшийся с ветки! Вперед, сыны войны!"Но бурлящий поток двинулся на штурм, сметая все на своем пути, в полном молчании.
Бароны ссорились и примирялись, а дело кнехта — выжить, перебив, как можно больше таких же бедолаг с той стороны, и получить кошель с монетами.
Вилф Данстен коротко кивнул, когда рядом встал Лейф. Он дал сыну выбор. Что ж...— Козла им драного, а не Тотхен!
И барон, резко обернувшись, увидел кривую ухмылку и прищуренный глаз на физиономии Дрю. — Ты?! — Когда Андре Бодилю дают право выбирать папеньку, то Дрю Борко выбирает отца. — И честь. Я не убивал твою мать. — Знаю. И за рыжую спасибо. — Дрю вынул хакенбухсе, маленькую аркебузу, — Честь — это по вашей части.
В глубине души барона бушевал ураган отцовской гордости. Лейф, его первенец, казался лишь тенью, бледным отражением рыцарского долга, в то время как Дрю явил свою истинную доблесть. Он видел в нем отголоски себя самого в молодости, когда честь и справедливость были превыше золота и власти. — Кровь — не вода, — прошептал старый барон, словно заклинание, пытаясь унять рой противоречивых чувств. — И нет, Скоглунд не ищет здесь справедливости. Он — меч короля, что пускает кровь всему Фетхону.
Замок, с его древними стенами, был свидетелем многих битв, но эта, внутренняя, битва за признание и любовь, кажется, самая жестокая. И в этой битве Дрю одержал победу, не мечом и щитом, а преданностью и храбростью, проявив себя истинным наследником рыцарской чести и по крови, и по духу.
Данстен протянул, чуть дрогнувшую руку. — Возьми мое прощение, сын мой, и пусть оно станет щитом от ран прошлого и мечом для грядущих битв. Ибо теперь я вижу, что ты — истинный наследник моего сердца и моей чести.— Пфф... Просто запомни меня. Я ведь был.
***Звон стали, крики раненых, грохот падающих тел — все это сливалось в оглушительную какофонию. Замок, некогда неприступный, содрогался под натиском захватчиков.
Ещё вчера Тотхен горделиво возвышался, каменным кулаком, сжимающим небеса, а сегодня он — лишь дымящаяся рана на теле земли.
Взятие его было подобно молниеносному удару гадюки, столь стремительному, что жертва не успевала осознать приближение смерти. Кровь лилась рекой, окрашивая древние камни в багряный цвет вечной скорби. Каждый зал, каждый закоулок стали ареной отчаянной схватки, где честь и доблесть были растоптаны в грязи жаждой наживы.
И вот, прапор Скоглунда взвился на надвратной башней, словно чёрный ворон, предвещающий новую эру. Замок, поверженный титан, лежал в руинах, свидетельствуя о тщете человеческих амбиций и бренности земной славы.
Воины, что клялись стоять насмерть, теперь лежали на камнях двора багровым ковром. Их глаза, еще недавно горевшие огнем отваги, теперь смотрели в пустоту, отражая лишь пляски пламени, пожиравшего Тотхен.
Защитников, что уцелели в кровавой мясорубке, согнали на площадь, словно скот на бойню. Их лица, измазанные грязью и кровью, выражали лишь смирение перед неминуемой смертью. Замок, некогда символ гордости и неприступности, превратился в памятник жестокости и бесчеловечности, в безмолвного свидетеля того, как сокрушаются легенды прошлого.