Ее сердце, словно дремавший вулкан, готово было извергнуть лаву тщательно сдерживаемой ярости и жажды мести.
Когда ты дура, то все легко. Но когда ты умна, то можно заиграться, забыв свое предназначение.
Ей понравился брат мужа, жаль, что он должен был погибнуть, как и все. "Мы все умрем, но не все живут," — как сказал однажды кто-то мудрый, и в его случае это звучало особенно трагично.
Парень понравился Анноре. Он был живой, яркий и, неожиданно, милосердный. Сильный и находчивый. Будь таким ее муж, то заговор раскрылся бы быстро.
Он был, как вспышка молнии, озаряя углы, где таились тени сомнений и страхов. Его взгляд, пронзительный и лучистый, словно лезвие, рассекал туман лжи, окутывавший ее, был глотком свежего воздуха в затхлой атмосфере придворных интриг.
В его присутствии Аннора чувствовала себя не пешкой в чужой игре, а королевой, способной вершить судьбы. Но... он был и ключом, способным открыть замок, скрывающий ее истинную сущность.
Она увидела в нем отголоски потерянного рая, ту искру бунтарства, что тлела под пеплом спокойствия. Он был подобен комете, пронесшейся по небосклону, оставив за собой огненный след надежд и разбитых иллюзий. Его смех звучал как колокольный звон, призывающий к свободе, а молчание было тяжелым, как гранитная плита, скрывающая тайны мироздания.
Жаль. Жаль, что его удел — быть мотыльком, летящим на пламя обреченности. Жаль, что этот мир, подобный безжалостному молоху, пожирал все прекрасное, оставляя лишь пепел и воспоминания. Единственная ее ночь "почти любви" принадлежала тому, что остыл на грязном полу зала Тотхена.
Когда-то дни тянулись, как патока, вязкие и тягостные, но она знала: "Всему свое время, и время всякой вещи под небом". Она плела паутину интриг, каждое слово — шелковая нить, каждый взгляд — крючок, способный затянуть жертву в бездну. Ее улыбка, казавшаяся искренней и светлой, превратилась в отточенное оружие, смертоносное, как взгляд василиска.
И первой удалось обмануть Мать Настоятельницу. Матушка Эйра была добра, терпелива и снисходительна и, словно не замечала, как менялась ее воспитанница с каждым приездом барона Альдо, с каждым подробным письмом из дома.
Она помнила слова отца: "Играй, Аннора, играй! Пусть думают, что ты всего лишь кукла в их руках. И когда они расслабятся, нанеси удар, словно кинжал из тени". И она играла, вдохновенно и беспощадно, как актриса на сцене жизни, где ставки – кровь и судьбы.
Данстен — теперь просто имя и титул, что будет носить Аннора Альдо вместе с именами и титулами тех, кто повезет ее в столицу, тех, кто ближе к трону. А ореол мученницы и невинной жертвы придадут ей статус и повысят цену. Аннора — достойная дочь своего отца.
А этот старик Скоглунд со старыми обидами выполнил свою часть договора. С ним в невинную овечку не сыграешь, но этого уже и не требуется. Данстен решил, что суетливый Оуэн и рыжая самозванка предали его, так и не поняв, что Аннора Альдо прибыла в Тотхен совсем не для того, чтобы до конца своих дней рожать наследников малознакомому барону.
***
4.
Мать жива и все годы находилась в монастыре? Барон прятал леди не только от врага, но, получается, и от сына. Сыновей… Что-то Вилф, барон Данстен, много прятал и скрывал. Тайны рода сплетались в клубок ядовитых змей, готовых в любой момент ужалить.
Вилф Данстен выстроил вокруг своей семьи неприступную крепость лжи, где каждый кирпич был пропитан горечью предательства и недомолвок. Зачем? Чтобы уберечь? Или, наоборот, чтобы скрыть свои темные деяния?
Лейф жил в неведении, словно слепой котенок, тыкавшийся в поисках материнского тепла. А Дрю оставался тенью, призраком, растворенным в тумане отцовских секретов. Барон Данстен, похоже, ставил на кон не только свою жизнь, но и жизни своих сыновей. И ставки были непомерно высоки, а цена ошибки — непоправима.
Что делать Лейфу с открывшимися тайнами своей семьи? Обрушившийся на него водопад откровений грозил смыть последние островки спокойствия, превратить его жизнь в нагромождение обломков. Он, словно путник, заблудившийся в лабиринте зеркал, видел лишь искаженные отражения правды, не зная, какому верить.
Мать, заточенная в монастырских стенах, словно птица в клетке, — горькая ирония судьбы. Барон Данстен, отец, превратившийся из каменной глыбы авторитета в хитроумного интригана, плетущего паутину лжи вокруг своих сыновей. Лейф чувствовал, как на него накатывает волна тошнотворной горечи.
Что делать? Бежать? Спрятаться? Притвориться, что ничего не произошло?
Все считали Лейфа Данстена трусом и мозгляком, не способным брать ответственность. Он был тем самым неприметным камнем на мостовой, о который спотыкаются, не удосуживаясь взглянуть. Тенью, скользящей по стенам родового замка, эхом, растворяющимся в гулких коридорах Тотхена.