Юный Данстен увидел даму в полумраке монастырской кельи, такой он и запомнил леди Данстен навсегда: в её глазах — океан невысказанной боли, а на губах — печать молчания. Следы былой красоты и благородное величие, холодное и надменное, как могло показаться. Леди воплощала собой тень прошлого, готовую поглотить их обоих в своей бездне. — Вилф... — Мертв. Лейф к Вашим услугам, мадам, — и только произнеся эти слова, Лейф опробовал на вкус, как созвучны имена отца и сына, но какое разное значение они имеют.
Запах ладана и старых книг витал в воздухе, пропитывая каждый камень монастырских стен. Сын стоял перед матерью, не узнавая в чертах лица отголоски детства, которых и не было в его смутных воспоминаниях. — Я ждала тебя, — прошептала она. — Хоть под конец моей жизни, что прошла, как долгая ночь без сновидений.
Воздух вокруг казался густым от невысказанных слов. Эйра смотрела на сына, но память причудливо играла с ней показывая молодого барона.
— Он ушел… — И эти слова, словно камни, упали в бездну её скорби. Вилф Данстен, Солнце Фетхона, — теперь лишь холодное имя на надгробной плите. Весть о его смерти ворвалась в её уединенный мир, как удар грома.
Лейф, сделав несколько шагов, прибизился к матери, взял её руку, тонкую и хрупкую, как крыло бабочки. Впервые… Касание это было как искра, пронзившая обоих. И в этом прикосновении заключалась вся сила прощения, вся нежность запоздалого узнавания, вся глубина материнской и сыновней тоски, способной воскреснуть даже из пепла многолетней разлуки.— Ты так похож на своего отца. Его смерть... — Была достойной. Он не сдался врагу. — Да... Вилф никогда не сдавался. Лишь раз... — Я не хочу знать, почему Вы, мадам, лишили меня своей любви, я пришел не с вопросами. Я знаю, кто мой личный враг. И если мне удастся спасти нас, у Вас будет время рассказать мне свою историю.
Она вглядывалась и вслушивалась в голос Лейфа, поворот головы, загулявшие желваки на скулах, линию плеч и расставленные в удобную позицию ноги, словно воин готовился к отражению атаки. И Эйра оттаяла и осела, упав на руки сына. В ее глазах мелькнула искра, мгновенная, как вспышка молнии в ночи. Молодой мужчина увидел там отблеск боли, запечатанной годами молчания, словно древняя книга, переплетенная в кожу страдания.
Он пришел не за объяснениями, а за искуплением. Не за местью, а за утешением. Но произнести одно-единственное слово пока не мог. И Эйра обходила одно слово, обращаясь к молодому Данстену, как угодно, но...
Мать и сын жили во времена, когда браки совершались по договоренности, а матери не ласкали своих чад, даже проживая с ними в одном доме.
"Ты — мой сын," — произнеси Эйра сейчас, и эти слова упали бы, как роса на иссохшую землю сердца Лейфа...В стенах северного монастыря, при смертельно опасных обстоятельствах, стретились два одиночества, два осколка разбитых судеб, пытающихся склеить прошлое, чтобы обрести будущее.
Он протянул руку, коснулся ее морщинистой щеки, и в этот момент, казалось дрогнула многолетняя ледяная стена.— Я прощаю, — одними губами произнес Лейф, и эти слова, словно звон колокола, разнеслись по монастырским стенам, возвещая о начале новой главы, написанной слезами прощения и надеждой на исцеление.
Лейф хранил молчание о Дрю. Каждое слово о брате казалось ему острым осколком, способным ранить Эйру сильнее, чем ураган. Он видел в ее глазах бездонную печаль, океан невыплаканных слез, и боялся, что малейшее упоминание о Дрю разобьет ее сердце на тысячи осколков. Это было молчание во благо, так, по крайней мере, хотел думать Лейф.
Эйра же, словно древняя статуя, хранила в себе тайну, закутанную в пелену времени.
Их молчание стало стеной, воздвигнутой из боли и невысказанных слов. Стеной, которая разделяла их, но в то же время и защищала. Каждый из них нес свой груз, свою тайну, свой крест. И лишь тишина была их верным спутником, зловещим и всепоглощающим. Как писал кто-то из миннезингеров: "Мы знаем, кто мы есть, но не знаем, кем мы можем быть."
***
Уиллоу замерла, наблюдая сквозь щель приоткрытой двери, как рыцарь, словно тень, скользнул в покои Матери Настоятельницы. Сердце бешено колотилось. Кто это? Лейф? Дрю? Или, быть может, барон Данстен собственной персоной, чье имя, словно клеймо, выжигало память о Тотхене?
Неужели они вернулись? Неужели воспоминания, словно острые осколки, вновь пронзят ее сознание, заставляя переживать кошмар, от которого она отчаянно пыталась сбежать в стенах этой обители?
Боже, сколько вопросов, сколько терзаний! Что произошло в Тотхене? Она чувствовала, как страх, липкий и холодный, сковывал ее движения, лишая возможности бежать, кричать, спасать свою жизнь.