Мать Настоятельница… Она знала больше, чем говорила. В ее глазах, так похожих на глаза Лейфа, таилась глубокая, неизбывная печаль. Какую роль она сыграла в этой трагедии, развернувшейся в замке Тотхен?
Уиллоу закрыла глаза, пытаясь унять дрожь. Ей нужно было знать правду, какой бы горькой она ни была.
Уиллоу тосковала по Дрю и Лейфу, словно им было дело до рыжей простолюдинки. В замке Тотхен явно происходили события поинтереснее, чем вспоминать о дуре, которая спасла одного, и которую спас второй.
А она вспоминала взгляд Лейфа, пронзительный и мрачный, словно зимнее небо перед бурей. В этом взгляде она видела отблеск боли, отголоски прошлого, которое он отчаянно пытался скрыть. Но ведь даже мимолетно она не заметила в нем проблеск… сочувствия? И все-таки надежда, хрупкая как бабочка, трепетала в ее груди.
А Дрю? О, Дрю с его неуемной энергией и заразительным смехом. Он казался воплощением самой жизни, но даже в его веселых глазах иногда мелькала тень — тень опасной близости смерти. Они были благодарны ей, тогда, в тот миг отчаяния, но мир огромен, и Уиллоу — всего лишь пылинка в его круговороте.
Сердце сжималось от осознания собственной незначительности. Она ведь всего лишь простая девушка, а они — рыцари, герои, мужчины, в руках которых судьба королевства. И все же… И все же, она осмеливалась надеяться, что где-то в глубине их сердец осталось место для той, кто, рискуя собой, подарила им шанс на спасение.
Или это всего лишь глупая мечта, рожденная от одиночества и тоски по тем дням, когда они были вместе, связаны общей опасностью и мимолетным чувством чего-то большего?
***
— Я думаю тебе будет важно знать, что рыжая Уиллоу из Тотхена здесь.— Правда? Вы не будете против, если я навещу эту послушницу? — Что бы ни ответила леди Данстен, это не имело значения.
Лейф закрыл глаза, на мгновение погрузившись в воспоминания. Он помнил рыжие волосы Уиллоу, развевающиеся на ветру, ее звонкий смех, ее наивную веру в добро. Он помнил ее самоотверженность, ее милосердие, ее любовь… любовь, которая спасла ему жизнь.
Он решил вычеркнуть ее, но не смог забыть. Она предала Лейфа, но, признаться, он предал первым...Лейф чувствовал, как тень Уиллоу по-прежнему скользила рядом с ним, словно невидимая нить, связывающая с отцом и Дрю. Она — словно эхо, отдающееся в пустых коридорах его души.
Возможно, предательство — это лишь зеркальное отражение их собственных страхов и слабостей?
***
— Я теперь умею читать и писать, настоятельница ругает меня, но она добрая и несчастная, — сердце билось в горле, глаза нестерпимо щипало от проступивших слез, поэтому Уиллоу шмыгнула носом, растянула губы в улыбке. Словно они только вчера расстались в лесной сторожке.
— Как и ты… Уиллоу, — эхом отозвался Лейф Данстен, молодой барон, и тоже улыбнулся. В его улыбке не было насмешки, лишь тихая печаль и понимание, словно он заглянул в самую душу этой рыжей простушки и увидел там родственную тоску.
— Я глупая. Я ждала тебя, — прошептала она, словно исповедуясь в грехе, который терзал ее сердце. Слова дрожали, словно осенние листья на ветру, выдавая всю глубину ее одиночества и наивной веры.
Лейф опустился на скамью у окна, чтобы оказаться с Уиллоу на одном уровне. В его глазах плескалась буря эмоций: жалость, нежность, и, возможно, даже искра вины. Он взял ее руку, ее маленькую, загрубевшую ладонь, и сжал ее своими сильными пальцами.
— Не говори так, Уиллоу, — тихо произнес он. — Ты не глупая. Ты смелая, ты добрая… и ты спасла мне жизнь. Я никогда этого не забуду.
Он знал, что его слова — лишь слабый отголосок той боли, которую она испытывала. Он знал, что ее ожидание было напрасным, что мир жесток и несправедлив, и что такие, как Уиллоу, часто остаются незамеченными и непонятыми. Но он не мог отвернуться. Он чувствовал себя обязанным ей, не только за свою жизнь, но и за ту искренность и невинность, которую он увидел в ее глазах. В мире, полном лжи и лицемерия, эта простота была бесценна.
Лейф пересказал о событиях в Тотхене, о смерти барона и Дрю. И Уиллоу плакала, захлебываясь слезами. Они все желали ей смерти, а она жалела их...
Каждое слово, слетавшее с его губ, врезалось в ее сердце, словно раскаленный кинжал. Гибель барона, хладнокровная и жестокая, подобно удару грома, оглушила ее. Но рассказ о Дрю… о том, как он встал с бароном на защиту Тотхена, как принял мучительную смерть… это было невыносимо. И все же, сквозь пелену слез, она чувствовала не гнев, не ненависть, а лишь глубокую, всепоглощающую жалость.
Слезы ручьями текли по ее щекам, смешиваясь с соленым привкусом горя. Она плакала не только о мертвых, но и о живых, об их изувеченных судьбах, об их потерянной человечности. В ее душе бушевал шторм, и единственное, что она могла сделать, — это плакать, отчаянно молясь о спасении их душ.