— Мы умрем?— Нет, Уиллоу, теперь нам надо жить всем назло.— Но порознь.— Таков наш мир. Ты знала, кто такая Мать Настоятельница?— У нее твои глаза… — Уиллоу замолчала, словно внезапно осознав всю горечь этих слов. Его глаза… Глаза, которые когда-то дарили ей надежду, теперь отражали лишь бесконечную печаль и осознание неизбежной разлуки.
Лейф опустил глаза, не в силах выдержать ее пронзительный взгляд. В его душе бушевал ураган: вина, сожаление к этой рыжей простушке, чья наивная вера была единственным лучом света в его темном мире. Он предал ее, как предали его самого, и теперь он должен был отпустить ее, чтобы она смогла выжить в этом хаосе.
Он коснулся ее щеки, нежно и бережно, словно боясь сломать эту хрупкую красоту.— Живи, Уиллоу, — прошептал он, и в его голосе звучала мольба. — Живи ради нас обоих. Не позволяй этому миру сломить тебя. Будь сильнее, чем я когда-либо был.
Их взгляды встретились в последний раз, полные невысказанных слов и несбывшихся надежд. Потом он отвернулся, зная, что оставил часть своей души в этом монастыре, в глазах этой простой девушки, которая любила его больше жизни. Он должен уйти, чтобы спасти не только родовое имя, Тотхен, но и заиндевевшее сердце леди Данстен, и маленький огонек надежды, огонек, который звали Уиллоу. И этот огонек должен выжить, во что бы то ни стало.
***
— Для чего ты помогал мне, Ольгерд? Или так: для чего я помогала тебе в твоих планах? Что ты предложишь мне? Только не говори о браке!
Несколько дней пути в столицу в обозе Ольгерда Скоглунда, подслушанные разговоры и обстановка заставили Аннору нервничать. — Почему? Не бесись! Ты мне в спальне не нужна. — Ольгерд был радушен и, если так можно было сказать, расслаблен, словно сытый кот. — Как трофейная кукла ты быстро наскучишь. Но у меня есть козырь, Аннора, твой живой супруг.
Аннора застыла, внезапно осознав смертоносность ловушки. Его слова проникли в самую душу, разрушая ее надежды и планы. "Живой супруг?" — эхом отозвалось в ее голове, словно колокол, предвещающий бурю.
Ольгерд улыбнулся, даже не скрывая превосходства. Он был подобен шахматисту, держащему в руках короля противника, готового пожертвовать им ради решающего мата. — Ты думала, что играешь в свою игру, Аннора? — прошептал Ольгерд. — Но ты лишь пешка в моей. Твой супруг… он — ключ. Ключ к вратам, которые ты так отчаянно пыталась открыть. Но, увы, этот ключ не в твоих руках.
В его глазах плясали огоньки триумфа, словно искры от пылающего костра амбиций. Аннора понимала, что ее свобода — лишь призрак, а реальность – это власть Ольгерда, окутавшая ее, как саван.— Я не люблю Лейфа Данстена, но его брат мне нравился. Ты зря убил его.— Убил? Своего сына?— Сына? — Аннора, де юре твой свекр — покойный Данстен, но де факто ты — моя сноха и в моей власти.— А этот брат?— Всему свое время, Аннора.
Слова Ольгерда прозвучали как похоронный колокол, расколовший тишину души Анноры. "Воронья стая над Фетхоном кружит, когда кровь родную льют", — всплыла в памяти старая поговорка.
— Власть — это бремя, Аннора, и цена его — человеческие жизни, а время — река, Аннора, и мы плывем по ее течению, – продолжил Ольгерд, его глаза горели холодным пламенем. — Но помни, река несет тех, кто слаб, и топит тех, кто сопротивляется.
Ольгерд Скоглунд не мог сказать, что Аннора вызывала у него какие-то теплые чувства, кроме любопытства. Но нечто неуловимое, приходящее из прошлого, в ее манере говорить, чуть наклонив голову, в развороте плеч и интонациях, рождало совершенно определенный образ. Эйра ферч Лливарх ап Блейни оживала в юной прелестнице, словно дразня Ольгерда.
"Она просто белобрысая и смазливая" решил старый рыцарь. Шло время и, чем ближе к столице продвигался отряд, тем сильнее Скоглунд убеждался в своих подозрениях.
Но было в Анноре и то, что привлекало больше всего — невероятный дар слушать, слышать, словно губка впитывать и учиться. И потому, бивуачными вечерами Луна Фетхона играл с Аннорой, посвящая ее в тонкости придворной политики.
— Любая ссора за обеденным столом в замках Фетхона — это не семейные дрязги, но скидывание с шахматной доски пешек и слонов. Ты думаешь, Аннора, что хитра и проворна? Но земли Данстена и своего отца Альдо ты не получишь.
— Ты тоже не имеешь на них прав!
— Земли – это не игрушки для капризных принцесс. Это камень, кровью и потом вымощенный, история, написанная костями и слезами. Ты — лишь тень, скользящая по его поверхности, не способная понять его глубину.
В тот вечер Аннора разозлилась, плеснула в лицо Скоглунда вино, а кубок швырнула в огонь. Но тут же села и, пристально глядя в глаза рыцаря, кивнула, готовая продолжать разговор. Другую Ольгерд бы ударил, а то и отдал бы кнехтам. Но маленькая леди ему была нужна. — Тебе мнится, что ты плетешь интриги, как искусный ткач создает гобелен. Но твои нити тонки и непрочны, легко рвутся в руках судьбы. Помни, Аннора, игра тронов — это танец смерти, и твои шаги пока слишком неуверенны, чтобы вести в нем.— Ты говоришь о высокой политике, но сам лишь убил старика, что досадил тебе в юности. — Ты думаешь Данстену я просто отомстил? Да. И нет. — Ольгерд достал помятый кубок из огня, наблюдая, как расширились глаза Анноры, обтер подолом ее юбки и налил снова вина. — Король был бы недоволен самоуправством даже в Фетхоне. Особенно в Фетхоне. Ничего в королевстве не происходит без его ведома и одобрения. Солнце Фетхона зашло, следующий — Лис Фетхона Альдо. И так по капле, под слухи о родовой вражде, исчезнут бароны севера, а их земли перейдут короне.— Мой отец лоялен трону. Он не пошел на выручку в Тотхен! — Наш король терпеливо ждал, пока северные бароны сами себя уничтожат. Каждый их шаг, каждая интрига — лишь нить в его замысловатом плане. Он — кукловод, дергающий за веревочки гордыни и алчности, наблюдая, как марионетки танцуют свой предсмертный танец.Скоглунд отметил, что Аннора не испугалась за отца и, казалось, одобрила планы короля.