Он снова, хотя и невольно, играл эту роль, хотя бы на время. Играл Лейфа, сына, которого, возможно, уже нет в живых. Это был шанс, хрупкая нить, за которую можно было ухватиться, чтобы выжить и понять, что происходит, что делать.
Дрю с трудом приподнялся, опираясь на локти. Взгляд его горел, как уголек, готовый разгореться в пламя. — Я не подведу вас, — прошептал он, обращаясь к старухе, а в его голосе звучала сталь. Старуха, словно испуганная птица, затараторила о доброте Лейфа, о его отваге, о надеждах, которые барон возлагал на своего сына.
И потому, прибывший обоз с распоряжением забрать Лейфа Данстена под покровительство короны для излечения и расследования, не вызвал у Дрю подозрения.
Наклонившийся к носилкам, что занесли под навес на бивуаке, Скоглунд оскалился, но, как ни странно, в голосе прозвучала забота. — Ты думал, что я смогу убить сына? Даже предавшего меня?— Я не сын тебе! — Не я убил твою мать, не я отправил Данстена в преисподнюю. И не я бросил Тотхен и сбежал.— Ублюдок... — Вряд ли, матушка была слишком набожна. И тебя я не считаю ублюдком.
Ольгерд Скоглунд помнил их первую встречу. Как Дрю не добил врага, а Луна Фетхона посвятил мародера в рыцари. Сейчас Андре Бодиль лежал беспомощный и был полностью в его власти. — Как жалкий щенок, цепляешься за обрывки нищей жизни, рыцарь Бодиль. Ты, плоть от плоти моей, пропитанный ненавистью, как губка уксусом, почему ж ты не поймешь, что кровь — это не только узы, но и проклятие. Проклятие, которое мы несем вместе, как крест на Голгофу.
— Лучше б я свернул тебе шею тогда и оставил гнить в болоте! — О, ты тоже помнишь нашу встречу? Ты до сих пор думаешь, что рыцарство я тебе даровал из страха смерти?
Глаза Дрю сверкнули, словно осколки льда. Он попытался приподняться, и в этом движении сквозила не только злоба, но и какая-то дикая, почти звериная боль. — Ты говоришь о проклятии? Ты, чье имя — предательство? — Голос его был хриплым, словно ветер, завывающий в развалинах старого замка.
— Ты видишь мир в черно-белых тонах, словно слепой, ощупывающий стены пещеры. Но жизнь, мой мальчик, это не дуэль добра и зла, это симфония оттенков серого, где каждый аккорд звучит фальшиво. Я — лишь управляю этим оркестром, обреченный играть на сломанной скрипке.
— Да ладно! — взревел Дрю, — Ты не капельмейстер, ты — могильщик! Ты хоронишь все, к чему прикасаешься, превращая в прах и пепел! И хрен ты меня похоронишь!
Что там говорила Аннора? Второй своеволен и неуправляем? Таких слаще ломать. А Ольгерд иного выхода и не видел. Покричит, помечется, Аннора приласкает, парень сам станет ручным.
Скоглунд уже привык считать щенков своими детьми. Почему нет? По крайней мере, об одном из них он намерен позаботиться на свой лад.
***Уже в столице Скоглунд снял дом в самом конце улицы, на которой располагались городские резиденции знати. — Ты уверна, что сможешь различить братьев?— Они разные. Стоит вывести на разговор, а лучше разозлить или…— Постель.— Фи, как грубо! И я не…— Ты — жена Данстена, ты знаешь что делать.
Дрю слушал торопливое перешептывание Ольгерда и Анноры, притворившись спящим. Сговор сговором, но девчонка попала в переплет. Это ж ясно.
Аннора метнулась к двери, оставив Ольгерда, с лицом, мрачнее тучи, глядеть вслед. Дрю приоткрыл один глаз, наблюдая за удаляющейся спиной. "Попалась, птичка", — подумал он, чувствуя, как уголки губ ползут вверх в предвкушающей улыбке.
Ольгерд тяжело вздохнул, он уже знал Аннору, видел ее упрямство, ее горячность, ее склонность к необдуманным поступкам. И теперь, когда все зависело от ее хладнокровия, от ее умения играть роль, она, как назло, решила изображать невинность.
Аннора решилась войти в спальню к Данстену только, когда Ольгерд покинул дом, и они остались одни. Осторожно присела на край кровати и поднесла свечу к лицу лежавшего парня. Данстен спал, сдвинув брови, вытянувшись на спине. Кто ты? Лейф? Дрю? Сам ты не скажешь.
Дрю замер, ожидая, когда приблизится вошедший в спальню. Он помнил аромат вербены. Он знал кому он принадлежит. Гостья присела на край кровати и склонилась, рассматривая Дрю. Неосторожно, опрометчиво. Или не имела опыта? Ольгерд не сказал почему оставил в живых, не сказал зачем притащил в столицу. Но он знал, что это Дрю Борко, а не Лейф Данстен. А вот Аннора не знала. Или делала вид. Девица аппетитная и не глупая. Жаль, если Лейф успел влюбиться в нее.
Дрю почувствовал на себе взгляд, а в комнате на несколько мгновений повисла тишина, густая, как патока, которую можно было резать ножом. Он старался не выдать ни единой эмоции, превратившись в подобие восковой фигуры, но внутри бушевал ураган.