"Игра началась", — подумал Дрю, чувствуя, как по спине пробегает ледяной холодок. Он знал, что Аннора ищет брешь в его броне, слабое место, где можно нанести удар. Но он не собирался поддаваться. Он был готов к этой игре, готов танцевать на лезвии ножа, пока не выяснит, что скрывается в глубине ее глаз — любовь, ненависть или простое любопытство.
— Лейф, — прошептала она, и ее голос прозвучал как тихий звон колокольчика. — Ты стал таким молчаливым.
Но Аннора помнила холодные ласки и поцелуи супруга, помнила кое-что из его привычек, которые нельзя забыть или поменять. Провела пальцем по щеке спавшего и почувствовала, как острие кинжала уперлось ей пониже корсета.
Аннора замерла, сердце забилось, как пойманная в клетку птица. "Что за дьявольская игра?" — пронеслось в голове. В глазах Данстена плескалось нечто чуждое, как отражение луны в мутной воде. Это не был ее Данстен, не тот робкий юноша, которого она знала.
— Не стоит играть с огнем, дорогая, — прозвучал ледяной голос, обжигающий хуже клинка. Аннора почувствовала, как ее дыхание перехватило. Взгляд мужчины скользил по ней, и этих глазах не было ни любви, ни тепла, лишь пугающая пустота, бездонная, как колодец в полночь.
Она попыталась отстраниться, но кинжал лишь сильнее впился в ее плоть, напоминая о смертельной опасности. — Кто ты? — прошептала Аннора, понимая, узнавая... Вспоминая. Но игра есть игра, пусть сам признается, скажет.
Дрю замер, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Он знал, что один неверный шаг, одно слово, сказанное не вовремя, может разрушить все. Но он также знал, что не может вечно играть эту роль. Рано или поздно ему придется раскрыть свою истинную сущность, и тогда… Тогда начнется настоящая игра. Игра не на жизнь, а на смерть.
"Молчание – золото, но иногда оно становится клеткой", — подумал Дрю, собирая волю в кулак. Он поднял взгляд, встретившись с бездонными омутами глаз Анноры.— Жизнь научила меня слушать, а не говорить, — ответил он, стараясь придать голосу оттенок Лейфа, которого он изображал.
Аннора усмехнулась, пытаясь показать, что безопасна. — Ах, Лейф, мой молчаливый рыцарь. Но разве рыцари не должны сражаться за свою даму сердца? — Она приблизилась, ее дыхание опалило лицо Дрю. — Или ты предпочитаешь наблюдать, как твой мир рушится?— Я сражаюсь, — прошептал он, его голос наполнился сталью. — Просто мои методы не всегда очевидны.
Аннора не моргая смотрела на Дрю, словно оценивая его. В ее глазах промелькнула искра — то ли восхищения, то ли злорадства.
— Тогда покажи мне свою битву, Лейф, — прошептала она, и ее слова прозвучали как приговор. — Покажи мне, на что ты готов ради меня.
Игра перешла на новый уровень, и Дрю понимал, что ставка — его жизнь.Дрю ощутил, как мир вокруг сузился до размеров клетки, в которой он сам себя заточил. "Битва начинается не на поле брани, а в сердце", — подумал он, осознавая, что его молчание было не мудростью, а трусостью, прикрытой маской благородства.
— Ты хочешь битвы? Ты ее получишь, — выдохнул Дрю, его голос звучал непривычно громко. Он почувствовал, как маска Лейфа треснула, обнажая истинное лицо Дрю — человека, загнанного в угол, но готового дать отпор.
Дрю опрокинул Аннору и навалился сверху, тяжело дыша, ощущая, как раны дают о себе знать колючей симфонией боли. Прижал девушку к кровати и с удивлением обнаружил, что та замерла, словно лань, застигнутая врасплох, и, чуть прикрыв глаза, наблюдала за ним сквозь ресницы, оценивая каждое движение.
Ее взгляд был полон не страха, но странного, завораживающего ожидания, как будто она предвкушала бурю, зная, что после нее обязательно выглянет солнце. В этой тишине, нарушаемой лишь его прерывистым дыханием, он читал в ее глазах, одновременно, бунт и покорность, страсть и невинность, бездну, которая манила его своей глубиной.
— Ты… не боишься? — прохрипел он, но Аннора едва заметно улыбнулась.
— Бояться — значит признать поражение, — прошептала она. — А я еще не начинала играть.
В ее словах звучал вызов, обещание неистовой битвы, где ставкой будет не только плоть, но и душа. И Дрю понял, что попал в сети, сплетенные из шелка и стали, и пути назад уже нет.
Его сердце заколотилось, словно пойманная в клетку птица, отчаянно рвущаяся на свободу. Он ожидал крика, отчаяния, борьбы, но вместо этого — этот странный, завораживающий взгляд, эта улыбка, скользящая по самой кромке его самообладания. — Игра? — переспросил он, чувствуя, как в голосе дрожит искра сомнения. Он привык быть охотником, но сейчас чувствовал себя добычей, загнанной в угол и готовящейся принять неминуемую гибель. Ее глаза горели, и в них отражалось пламя его собственной страсти.