— Лейф, – прошептала она, и ее пальцы обвились вокруг его шеи.
Она потянула его, и он последовал за ней в бездну, где страсть и отчаяние переплелись в единый танец.
Его губы коснулись ее губ, и мир вокруг перестал существовать. В этом поцелуе была и нежность, и ярость, и обещание боли, и предвкушение наслаждения. Это был поцелуй двух хищников, готовых разорвать друг друга на части, но в то же время жаждущих слиться в единое целое. Он знал, что эта игра опасна, что она может стоить ему всего, но уже не мог остановиться.
Аннора отстранилась, и в ее глазах плясали черти. — Готов ли ты, Лейф? — промурлыкала она, и этот вопрос прозвучал как приговор. Он не ответил, боясь, что слова разрушат магию момента. Вместо этого он притянул ее к себе снова, желая доказать, что готов на все.
Он провел пальцами по ее плечу, и по телу пробежала дрожь, словно от прикосновения молнии.
— Ты горишь, Аннора, — прошептал он, и в его голосе звучало восхищение и страх.
— И ты горишь вместе со мной, Лейф, — ответила она, и ее губы вновь накрыли его губы. Они были обречены, обречены друг на друга, и эта обреченность была сладка, как грех.
Аннора уже готова была поверить, что Данстен, кем бы он ни был, трепещет, словно бабочка в ее сладких сетях, сотканных из лжи и обольщения, и вот-вот готов упасть к ее ногам, сраженный ее чарами. Она видела в его глазах отблески пламени, раздутого ее умелыми руками, чувствовала, как тонкая нить влечения крепко связывает их.
Но в этот самый момент, когда триумф казался неминуем, Дрю резко отстранился, словно одернул руку от раскаленного железа.
— Одевайтесь, мадам, сейчас не время и не место для супружеского долга, — произнес он, и в его голосе не было и следа той страсти, что еще мгновение назад плескалась в его взгляде. Каждое слово, словно осколок льда, вонзалось в ее самолюбие, разрушая иллюзии.
В одно мгновение она из хищницы превратилась в жертву, выставленную напоказ, словно бабочка, приколотая булавкой. Ярость вскипела в ее груди, подобно лаве в жерле вулкана, готовой извергнуться наружу.
"Как ты смеешь?" — хотелось ей крикнуть, но слова застряли в горле. Она чувствовала себя обнаженной не только физически, но и морально, будто он сорвал с нее все маски, оставив наедине с собственной уязвимостью. И в этот момент Аннора поняла, что игра только начинается, и правила в ней устанавливает вовсе не она.
Ее лицо, еще недавно раскрасневшееся от предвкушения победы, теперь побледнело, словно полотно.
Ярость клокотала в ней, требуя выхода. Ей хотелось разорвать его на куски, втоптать в грязь его надменное лицо, заставить его пожалеть о каждой секунде, когда он осмелился играть с ней в эту опасную игру. Но Аннора знала, что гнев — плохой советчик. Она должна действовать расчетливо, прагматично. Как учили Мать Настоятельница и Ольгерд Скоглунд.
Она медленно повернулась к Данстену, в глазах ее, словно в омуте, плескалось спокойствие, обманчивое и опасное.
— Как скажете, мой господин, — произнесла она с улыбкой, в которой читалась лишь тень покорности. Но в глубине ее души, словно в темной бездне, зрел план. Он еще узнает, что значит оскорбить Аннору. — Ты не Лейф!— Да что вы говорите, мадам? А кто же я, позвольте спросить? И есть ли смельчаки, что подтвердят ваши подозрения? — Дрю выгнул бровь, словно актер, разыгрывающий комедию перед публикой. Голос его звучал бархатно, но под этой обманчивой мягкостью таилась сталь, готовая в любой момент вырваться наружу.
— Ты… Ты — Дрю! Тот, кто учил меня трюкам с виселицей! — Аннора выплюнула эти слова, стараясь вложить в них презрение. В ее глазах бушевала буря, сметая остатки притворства и страха.
Она видела его насквозь — не Лейфа, скованного условностями и долгом, а Дрю, дикого, необузданного, опасного. Дрю, чье имя было выжжено у нее на сердце, как клеймо.
В воздухе повисла тишина, такая плотная и звенящая, что казалось, можно потрогать ее руками. Дрю замер, словно статуя, высеченная из мрамора, но в его глазах отразилась вся глубина его обмана. Он больше не прятался за маской — зверь был выпущен на свободу.
— Браво, Аннора, — прошептал он, и в его голосе послышались нотки восхищения и сожаления. — Вы сорвали покров с чудовища.
Улыбка Дрю была подобна оскалу волка, он откинулся на подушки и наблюдал за Аннорой, сжимая в руке кинжал, словно хищник, играющий с жертвой, наслаждаясь ее страхом.
— Но разве не ты сама хотела приручить его, Аннора? Разве не твои руки гладили только что его шерсть? — Его голос был низким и хриплым.