Вопрос не в крови, а в воспитании, которое горит тавром на всем, о чем ты думаешь и что делаешь. Канава учит выживать любой ценой, дворец — сохранять достоинство даже в падении. Опыт — вот что формирует сталь характера. И нет стали одинаковой прочности.
Господин, на которого "наступили", не отступит. Он вспомнит завет предков: "Perfer et obdura; dolor hic tibi proderit olim" — терпи и будь тверд; эта боль когда-нибудь принесет тебе пользу. Он не просто упрется, он впитает давление, как губка, чтобы потом выжать его обратно, умноженное на силу духа. Чернь же отступит, даже если жажда мести будет жечь нутро. Ведь инстинкт самосохранения — закон трущоб, где каждый сам за себя.
Монетка под ногами для господина — сор, недостойный внимания. Его взгляд устремлен выше, к звездам, к вечности. Для слуги — это шанс, искра надежды в беспросветной тьме. Он поднимет ее, словно трофей, напоминая себе о каждой крупице удачи, добытой потом и кровью.
Но стоит быть осторожным в своих суждениях. Иногда, самый изысканный аристократ может пасть ниц перед соблазном легкой наживы. А оборванец, выросший на улице, проявит такую гордость и непоколебимость, что затмит собой королей. Ведь подлинная суть человека раскрывается лишь в решающий момент. Судьба помогает смелым. И не важно, откуда ты родом, важно — кто ты есть.
Что не так с Дрю? Почему он упрям, как осел, живуч, как крыса, но, как только надо выбрать себя или Лейфа, Борко отходит и отступает? Почему цепляется за малый шанс и тут же отдает победу Данстену?! Он же сам — Данстен? Что не так?! Он не трус и не слабак. И совсем не глуп.
И Ольгерд подозревал, при удачном раскладе, Дрю оказался бы рыцарем, что снискал бы и почести и славу. Неужели голубая кровь — это всего лишь утешение для сильных мира сего, а характер человек получает или в покоях дворца, или в сточной канаве, но не при рождении?
В Дрю клокотал адский коктейль из благородства и трусости, как будто в его жилах текла не кровь, а Aqua vitae. Дрю — зеркальное отражение Лейфа, его темная сторона, лишенная привилегий и воспитания, но зато закаленная в горниле жизни. Дрю — тот Лейф, которым он мог бы стать, если бы судьба не подстелила ему соломку. И, возможно, Лейф Данстен должен был бы подсознательно уступать брату, словно признавая его превосходство, как будто говоря: «Ты заслужил это больше, чем я». Но выходило все наоборот.
Уж, кто, как не Ольгерд Скоглунд, знал, что голубая кровь — не гарантия храбрости, это всего лишь лотерейный билет. Характер ковался в испытаниях, в борьбе за выживание. И голод, как безжалостный учитель, мог сделать из затравленного зайца хищника, способного дать отпор самой гиене. Путь наверх у каждого свой, но вершина одна для всех.
Ведь жизнь – это не театр, а гладиаторская арена, где каждый день — сражение за свое место под солнцем. И не важно, в парчовой ли тоге ты вышел на бой или в латах, скованных из грязи и нищеты. Важно, с каким огнем в сердце ты встретил этот вызов, с какой яростью в глазах готов защищать свою правду.
Скоглунд знал кто он и медленно, но верно шел к цели, не забывая своего рода. Дрю Борко нахлебался грязи не по своему выбору и слишком рано... Как бы парень не отравился изысками с барского стола.
Старый рыцарь, уверенный в том, что давно продал душу, а сердца и вовсе не имел, злился и беспокоился за Дрю Борко, в котором не было ни капли крови Скоглунда.
***
Уилмот вселил надежду и заверил в поддержке. Теперь надо уговорить матушку отправиться в столицу. Появление вдовы и наследника Данстенов должно укрепить их позицию.
Лейф не помнил, чтобы отец открыто выступал против короны. Границы защищал, да. Но в сговорах не участвовал. Время Фетхона уходило, словно перелистывалась тяжелая страница с рыцарскими хрониками. Но Лейфу жить в этом новом мире.
И если Тотхен так важен для короля, то король должен быть уверен не просто в лояльности, но в полной преданности Лейфа Данстена. Он не предал память отца. Он старается сохранить земли и титул.
Лейф тяжело вздохнул. Уговорить матушку — это как пытаться сдвинуть скалу голыми руками. В ее глазах до сих пор горел огонь утраты, и каждая тень напоминала о былом величии Данстенов. Но ради будущего, ради маленького ростка надежды, который Уилмот посеял в его сердце, он должен убедить ее.
— Матушка, — произнес он, стараясь придать голосу убедительность, — Наше появление в столице станет щитом, отражающим любые нападки. Мы должны показать королю, что Данстены верны короне.
Его слова эхом отдавались в полумраке замка, словно старые гобелены, впитавшие в себя истории прошлых поколений, нашептывали о долге и чести. Лейф чувствовал себя канатоходцем, балансирующим над пропастью: одно неверное движение — и все рухнет в бездну. Он понимал, что матушка видит в нем лишь тень отца, но он должен доказать, что способен не только сохранить наследие, но и приумножить его.