— Тебя прям воспитывали со всех сторон, — Дрю пока не уловил, к чему клонила Аннора, но ведь он и впрям не знал причин ее поступков.
— У тебя глаза Матери Настоятельницы.
Дрю поднял взгляд и прищурился.
— И как давно ты заметила?
— Ольгерд говорил, что Данстен убил вашу мать в порыве ревности. Но таких слухов не ходило в Фетхоне. Похоже, к браку с Лейфом меня готовила свекровь?
— Остановись! Замолчи! — Дрю никогда не был груб с Аннорой, но ее слова подняли в нем нечто, толкнувшее на поступок, который можно было объяснить, но не оправдать.
Дыхание Дрю сбилось, он зажмурился и несколько раз тяжело выдохнул, сжимая пальцы рук. А потом резко навалился на Аннору, прижал ее к сундуку так, что кованные клепки отпечатались на ее спине, и, прошипел.
— Когда Скоглунд придумал эту байку?
Голос Дрю был обманчиво тих и спокоен, только расширившиеся зрачки выдавали его состояние.
— Ольгерд не знает, я не сказала ему...
— А что еще ты не сказала мне?
— Только это. — Аннора испугалась так, что заплакала. — Пусти, мне больно!
Дрю встал, не подумав помочь подняться Анноре, прошелся по комнате и замер у камина, отвернувшись от Анноры.
— Это что-то меняет?
— Все. Аннора, это меняет все! Кроме твоих перспектив жизни со мной. Так что выбирай. Либо ты со мной, либо против меня.
***
Далеко ли уйдет одинокая женщина по дорогам страны, в которой непрестанно воюют все со всеми?
Но Уиллоу шла, прибиваясь к обозам беженцев и торговцев, к мелким отрядам наемников, что передвигались к местам дислокаций. Эйра дала кошель с монетами. Немного, чтобы не ограбили, но достаточно, чтобы не ночевать под открытым небом. А Уиллоу умела экономить как никто.
Тот путь, что она прошла с Лейфом на плечах, когда-то занял почти неделю, теперь уложился в три дня. А уж выйдя к границам Фетхона и Траиса, вернув своей речи акцент южан, девушка еще раз поблагодарила Создателя за неприметную внешность. В Борвиш, предместье столицы, где должны были помнить о бродячей труппе Хамфри, Уиллоу въехала с семейством беженцев, шумным, но добродушным.
Обоз двигался медленно, словно раненая гусеница, волоча за собой измученных людей и их жалкий скарб. Уиллоу, спрятав лицо под капюшоном, плелась рядом, ощущая себя песчинкой в бушующем океане горя. Борвиш встретил их запахом дыма и навоза, криками торговцев и бродячих музыкантов. Город жил, несмотря ни на что, словно сорняк, пробивающийся сквозь сбитую мостовую войны.
Уиллоу покинула обоз на окраине, растворившись в лабиринте узких улочек. Воспоминания о труппе Хамфри вспыхивали в памяти, как искры костра в ночи. Где же теперь искать тех, кто когда-то делил с ней хлеб и кров? "Время — река, уносящая все", — вспоминались слова коротышки Арни. Но Уиллоу не собиралась сдаваться. Она была как кошка, цепляющаяся когтями за жизнь.
Она бродила по Борвишу несколько дней, расспрашивая о труппе Хамфри. Большинство лишь пожимали плечами, но один старый подмастье вспомнил о странствующих актерах. "Они давали представление возле Старой площади года полтора как. Кажется, потом уехали на север", — проскрипел он, словно старая дверь.
— А ты не знаешь? Их же забрали в управу. — Торговка рыбой внимательно осмотрела Уиллоу и покачала головой. — Толстяка и его парней запороли до смерти, баба рехнулась и еще несколько месяцев бродила в окрестностях и побиралась. А карлика никто больше не видел. Говорили, что они шпионы. Но в наше время и соседский пес — шпион, так то…
Слова эти, словно плевки сквозь гнилые зубы, обдали Уиллоу смрадом давно забытой жути. Управа… одно это слово звучало, как похоронный звон по всем надеждам, как скрежет костей под колесом истории. Толстяк Хамфри… его имя, казалось, еще недавно звенело хмельным бахвальством в кабацких драках, а теперь – лишь эхо предсмертного хрипа, запечатленное в памяти перепуганных свидетелей.
Баба… ах, это ж Беата! Говорили, в глазах ее, словно в осколках разбитого зеркала, отражались все ужасы преисподней. Память ее рассыпалась на тысячи осколков, и каждый из них резал, словно бритва, напоминая о пережитом кошмаре.
А Арнульф? Исчез, словно дым, развеялся по ветру перемен. "Что знает маленький человек о большой игре?" — шептала торговка, смакуя сплетни, как падальщики — гнилое мясо. Шпионы… конечно, шпионы! В этом затхлом болоте любой, кто хоть немного выделялся из серой массы, автоматически становился врагом, шпионом, исчадием ада.