Он прижал ее к себе, и, казалось, даже всхлипнул, посреди этой проклятой таверны, где в каждом углу таились тени прошлого.
— Я видел тебя в последний раз болтающуюся в петле на стене Тотхена, в аккурат, когда сам выполз из склепа и ожил. Ух, и наделал же бед Лейф со своими фантазиями! Рассказывай, скорее! У меня мало времени.
— Ты жив, здоров и богато одет, Дрю. Что ты натворил?
— Богато одет? Ха! Это лишь прах, лоскутья амбиций, прикрывающие костяшки греха! Не я натворил, а мир со мной. Богатство? Да, оно липнет к моим рукам, как грязь к сапогам могильщика. Но за каждую монету, за каждый шелковый плащ заплачено ценой, которую ты даже представить себе не можешь. Это не золото, Уилли, это осколки душ, крики отчаяния с оттиском в металле. Ты! Как ты?
— Ты был прав, Дрю. Мои все погибли. Все.
— Уилли...
— Но зато у тебя, кажется, прибавилось родни. Ты ж не знаешь, барон снял меня из петли.
— Сам?
— Ага. И отвез в монастырь. А там...
Дрю Борко взял руки Уиллоу в свои и пожал их.
— Там мать, что отказалась от меня.
— Откуда ты знаешь?!
— Уилли, пока ты отсиживалась в монастыре, я встретил свое проклятие и свой шанс, я встал за Лейфа, уверенный, что полягу в Тотхене. И оказался в столице. Потом, потом, все по порядку. Ты как оказалась здесь? Не с Данстенами? Или... — Дрю отстранился и напрягся. — Или Данстены в столице?
— А почему тебя это испугало?
***
Было бы все проще, если бы люди влюблялись, женились, охладевали, изменяли, плодили детей и встречали старость в окружении воспоминаний и потомков. Как в природе у птиц, волков или кроликов.
Но человек сам себя заключил в тюрьму под названием "политика". И чем выше по рождению человек, тем страшнее и кровавее путы, стягивающие его тело и душу. Нет права у человека на земные радости настоящие. Он сытно жрет и сладко спит, его греют меха и парчовые наряды, но он учится не кормить, согревать, а мучить и убивать. Чтобы еще больше и дольше жрать и спать.
И кто преуспел в науке лжи и жестокости, тот правит этим миром. Царство Небесное недостижимо, а Земное — похоже на преисподню.
Если бы Ольдегарде Скоглунда вела лишь страсть к Эйре Данстен, то он был бы глуп и, скорее всего, давно мертв. Юность с ее порывами и страданиями давно позади. Годами Ольгерд поднимался по лестнице вверх, укрепляя свое положение и состояние вовсе не для того, чтобы впечатлить Данстенов или вернуть утраченную любовь.
Но глаза Эйры на лице мародера в болотах Фетхона всколыхнули глубоко упрятанное и, казалось, забытое.
Глаза Эйры, залитые кровью, прожигали Ольгерда в Тотхене, когда сопляк хрипел "И гаснет солнце".
Глаза молчаливой Эйры смотрели куда-то поверх головы Ольгерда, когда он овладевал ею…
Все складывалось как нельзя лучше. Ольгерд не вернул себе юность и любовь, зато отнял жизнь и честь у Данстена, а потомкам Эйры и Вилфа даст свое имя. И так удачно, что король поручил именно ему стравить баронов Фетхона, убрать лидера и присоединить земли к Траису.
Скоглунд сделал все. Продажные продались, трусливые прогнулись, упрямые гнили в земле.
А глазами Эйры смотрел на Ольгерда Дрю, тот паршивец, которому Скоглунд принес указ с королевской печатью.
— Ты можешь сжечь этот пергамент и сгоришь сам, не оставив даже тени в этом мире. — Ольгерд положил документ на стол перед Дрю. — А можешь отправиться в Ренвенг. Я стал сентиментален, парень. Хочу оставить Данстену многолетнюю тяжбу, бесславную и выматывающую, из-за Тотхена.
— Ты говорил, что любил мою мать, Ольгерд?
— Считай, в память о ней, я и делаю добро.
— Думаю, она сможет тебя отблагодарить, — Дрю взял пергамент и отсолютовал им Ольгерду.
Ольгерд смотрел вслед уходящему Дрю, и в душе его плескалось странное варево из триумфа и тоски. Победа, выкованная кровью и ложью, имела вкус пепла. Он достиг вершин, о которых мечтал юношей, но, стоя на этой вершине, чувствовал лишь ледяной ветер одиночества. Мир, лежащий у его ног, был всего лишь полем брани, усеянным костями его врагов и обломками его собственной души.
Слава мира сего — всего лишь мимолетная тень, призрак, исчезающий в надвигающейся ночи. И в этой ночи, казалось, он видел глаза Эйры, полные укора и печали. Он отнял у нее все, но так и не смог заполучить ее сердце.
Ольгерд Скоглунд, триумфатор и палач, остался один на вершине своей власти, окруженный призраками прошлого. Он выиграл битву, но проиграл войну за свою душу. И в тишине ночи, вдали от шумных пиров и льстивых речей, он слышал лишь шепот ветра, разносящий эхо несбывшегося и надвигающегося.
"Думаю, она сможет тебя отблагодарить", Дрю еще раз прошептал эти слова, оставляя Скоглунда. Пергамент он отнесет Анноре, пусть решает как устроить с этим свою жизнь. Что-то у Данстенов в роду не так: из поколения в поколение не лады с сердцем.