Аннора… Лейф не был столь наивным, чтобы итогом не понять: леди сама выбрала где пребывать и с кем. И, судя по отчетам Уилмота, весьма счастлива. А что хотел Лейф? Сам же отправил Дрю и разыграть венчание, и... Первую брачную ночь. Оправдывал, что Аннора не знала кто есть кто. Ну, нет! Похоже, все она знала! Леди была восхитительна и почти идеальна. Но не более как изысканная безделица, созданная в монастыре и привезенная даже не для Лейфа, но для его отца.
Но даже в ее коварстве Лейф видел урок, жестокий, но необходимый. Урок о том, что доверять можно только себе, что змеи прячутся даже в самых прекрасных садах.
И теперь, когда пелена юношеской наивности спала с его глаз, Лейф чувствовал себя обнаженным, но и сильным. Обнаженным перед лицом грядущих испытаний, но сильным своей новообретенной ясностью и решимостью. Он был готов к войне, к предательству, к потерям. Ведь за Тотхен, за свою честь, за свое будущее он готов был отдать все. Даже саму жизнь. Потому что, в конечном счете, он понял: он сам – это и есть Тотхен.
***
Весь двор судачил о счастливом воссоединении леди Данстен и ее сына в покоях Его Величества. Событие уже обростало подробностями и домыслами.
Ни Дрю, ни Ольгерд никак не обьяснили ей что же произошло. Вообще оставили ее в одиночестве, раздираемую страхами и предчувствиями. Аннора вдруг обнаружила, что все ее ставки и притязания разрушаются словно карточный домик. У нее есть все, к чему она стремилась. И нет никого, кто протянул бы ей руку помощи.
Страсть, приправленная интригой и запретностью, не грела, но испепеляла. А Дрю показывал отсутствие не только изящного воспитания, но и позволял себе выходки челяди. Аннора все больше ловила себя на том, что разочарование становилось главным ее лейтмотивом. Первоначальный флер рассеивался и от королевского двора, и от ее возможностей при дворе, а, главное, от ожиданий, что Дрю ухватит удачу за хвост.
Страсть, когда-то обжигавшая ее кровь, теперь казалась ледяным пламенем, выжигающим душу. Дрю, некогда казавшийся ей воплощением удачи, теперь представлялся грубым камнем, споткнувшись о который, она сломает себе ноги. Разочарование, как ржавчина, разъедало ее сердце, лишая его способности любить и надеяться.
Что же там произошло, раз мужчины оставили Аннору метаться, не находя себе места, в одиночестве?
Аннора чувствовала себя марионеткой, чьи нити оборвались в самый разгар представления. За кулисами судьбы разыгрывалась драма, а ей досталась роль зрителя, лишенного права голоса. Шепот придворных бередил ее раны, каждое слово — как игла, пронзающая самолюбие. "Счастливое воссоединение," — шипели змеиные языки, но в сердце Анноры бушевал ураган сомнений.
Ольгерд и Дрю, словно сговорившись, оставили ее наедине с этой загадкой. Какую тайну они унесли с собой из покоев Его Величества? Аннора чувствовала, как ее мир, с таким трудом выстроенный, трещит по швам. Её амбиции, казавшиеся неприступной крепостью, превращались в руины.
Аннора осознала, что находится в золотой клетке, где каждый шаг продиктован чужой волей. Она — пленница собственных амбиций, заложница придворных интриг. И в этой кромешной тьме она отчаянно искала луч света, надеясь, что он выведет ее из этого лабиринта лжи и предательства. Но пока что, она оставалась одна, в тисках страха и неизвестности, как корабль, потерявший курс в бушующем океане.
8.
Багрянец заката облизывал шпили королевского замка, словно запекшаяся кровь на лезвиях мечей. Ольгерд, чье лицо избороздили морщины, стоял у колонны в галлерее, что вела к замковой часовне. Двадцать лет — целая вечность — отделяли его от того момента, когда их взгляды, словно искры от кремня, воспламенили запретную страсть.
Баронесса Данстен появилась, высокая и надменная, как статуя, высеченная из ледяной глыбы. Ее глаза, когда-то манившие Ольгерда в бездну греха, теперь казались тусклыми осколками былого пламени.
— Рыцарь, — прозвучал ее голос, холодный, словно дыхание зимы, — зачем ты явился, словно призрак из прошлого?
— Я пришел за ответом, леди Данстен. За ответом, который двадцать лет терзал мою душу, — он замолчал, и ветер донес до нее шепот листвы, словно приглушенный стон памяти. — Ваши сыновья, Лейф и Дрю… они мои сыновья?
Баронесса усмехнулась, и в этой усмешке было только презрение.
— Ты тешишь себя иллюзиями, Ольгерд. Мальчики — сыновья моего мужа. И ты, и он — всего лишь тени прошлого на стене.