А пока Уиллоу, задрав юбки, и Дрю, раздевшись до исподнего, носились меж деревьев и радовались. Радовались, что живы, что вместе...
— Вот никто не видит, что ты остался бесстыжим проходимцем! — Уиллоу собрала мелкие соцветия на лесной проталине, потом села и начала плести венки.
— Я теперь — титулованный проходимец! И весьма богатый, Уилли!
— Сэр, позвольте короновать Вас! — И девушка водрузила на голову Дрю венок.
Они лежали в траве и смотрели на облака в бледном небе.
— Я счастлив, а ты нет.
— Да с чего это? — Начала Уиллоу, но Дрю прикрыл ей рот ладонью.
— Не спорь! Я спрятался за тебя, как подонок, таскаю тебя по грязи и лишениям. И трушу отпустить. Хоть в домик, что братец задарил, что к старой лисе Скоглунду. Словно ты исчезнешь и пропадет мой фарт. — Дрю внимательно посмотрел в глаза Уиллоу, вздохнул и продолжил. — Я уж, что греха таить, подумал, мол, заделаю тебе дитя и отправлю в тепло и покой. Жди меня у камина на меховой дохе, а не у костра под дождем на бивуаке, а?
— Чего?! — Уиллоу не знала смеяться ей или плакать.
— Погоди, ладно, это я так…
— Как?
— Мы ж договаривались. Так нельзя…
И Уиллоу взяла руки Дрю и положила на свою грудь.
— Как нельзя? Так? Сэр рыцарь, я не расслышала, как нельзя?
Жаркие ночи с Аннорой в опочивальне, под присмотром Ольгерда, остались где-то в прошлой жизни. Дрю Борко взял то, что ему не принадлежало тогда. И был опьянен безнаказанной свободой. Похмелье было тяжким и постыдным. Уилли — друг, настоящий и единственный. Женщина — это добыча. Друг — это почти ты сам…
Повлажневшими глазами Уиллоу наблюдала, как сменяется настроение Дрю. Годами плечом к плечу они шли к этому дню.
— Девочка, назад пути не будет.
— А когда мы отступали?
Сэр рыцарь королевского двора раздевал рыжеволосую деву в благоухающей траве, тонко пересвистывались птицы и жужжали пчелы. Все вокруг жило, цвело, наполнялось и плодородило.
Рыжие волосы Уиллоу рассыпались по траве, как осенние листья, в ее глазах плясали черти предвкушения, и Дрю утонул в этом омуте, забыв о рыцарских обетах и долге.
Поцелуй их был подобен первому глотку весны после долгой зимы – жадный, голодный и пьянящий. Они были единым целым, двумя половинками, нашедшими друг друга в этом безумном мире. Они были подобны грозе, сметающей все на своем пути, оставляя после себя лишь опустошение и блаженство.
Когда все закончилось, они лежали в траве, обессиленные и счастливые. Солнце ласкало их тела, словно благословляя их союз. Они любили друг друга, мародер и обозная девка, под мелодию мирной природы, и в этот момент им было все равно на весь остальной мир.
***
Врага можно уважать и признавать его достоинства. Врагом даже можно гордиться. Скажи кто твой враг, и я скажу кто ты…
Но барон Данстен не был врагом той, что сдала его замок, предала его с братом-близнецом и вернулась в Тотхен только ради титула и репутации. Это Аннора выбрала Лейфа во враги. Придумала план и приготовилась к мести супруга. Словно сжатая пружина замерла в ожидании часа, когда сдерживаться больше не потребовалось бы.
А барон жил. Просто жил. Ремонтировал стены, собирал подати, муштровал охрану, разбирал расчетные книги, уезжал на охоту и, два раза в год, отправлялся с отчетом и тяжелыми кошелями монет в столицу.
"Сначала дети, потом развлечения, мадам". Детей не было. Десять лет размеренного, спокойного, благопристойного… умирания. В полной изоляции, одиночестве и тоске.
Первые годы Аннора еще пыталась расположить Лейфа, показать все свои таланты и стремления.
"Мадам, направьте Ваше усердие на… украшение Тотхена и чтение богословских трактатов. Ради Бога! "
Аннора умирала. Сначала ненавидела, потом тосковала и желала, а теперь привычно принимала достаток и покой, как должное. Ревновала! В Тотхене не было челяди женского пола моложе сорока лет, отлучки супруга проверялись на наличие содержанок в селениях.
А когда обнаружила переписку с Дрю, кричала, рвала кружевные воротники и била посуду!
Лейф посмеивался и привозил украшения, наряды и прочие безделушки для рукоделия. Был обходителен, внимателен и оказался весьма рачительным хозяином. Тотхен процветал, а леди Данстен входила в пору женской осени бесплодной и нелюбимой.
Время текло, словно патока, густо и неотвратимо, заливая Аннору в золотую клетку. Она стала призраком самой себя, заточенным в покоях, где эхо ее шагов звучало погребальным звоном по несбывшимся мечтам. "Sic transit gloria mundi", — шептала она, глядя в зеркало, где отражалось увядающее лицо, обрамленное драгоценными кружевами.
Лейф, словно искусный садовник, взрастил вокруг Тотхена сад благополучия, но оставил сердце Анноры бесплодной пустыней. Он был учтив, как палач, предлагающий шелковый платок перед казнью. Его внимание было равнодушно, как взгляд ангела, взирающего на людские страдания. Аннора была обречена на вечное цветение в стеклянной оранжерее, лишенной аромата любви.