Иногда, в лунные ночи, она видела его силуэт у окна, и ей казалось, что он тоже тоскует. Но стоило ей приблизиться, как его лицо вновь превращалось в маску непроницаемой вежливости.
"Ад — это другие". Для Анноры адом стал ее собственный муж, превративший ее жизнь в изысканную пытку, где каждый день был лишь повторением вчерашнего, а надежда угасала, как пламя свечи на ветру.
Ее месть обернулась саморазрушением. Желание унизить Лейфа превратилось в медленный яд, отравляющий ее душу. Она хотела увидеть его сломленным, но вместо этого сломалась сама, превратившись в тень былой страсти и амбиций.
В ее глазах плескалось отчаяние, подобное шторму в серебрянном бокале. Она пыталась утопить свою боль в вине, но каждая капля лишь усиливала горечь, словно яд, вливаемый в открытую рану. Аннора понимала, что превращается в героиню, ставших модными, светских романов, но роман этот был написан чернилами отчаяния, а каждая страница пропитана запахом увядших роз.
Однажды ночью, когда луна окрасила покои в мертвенно-бледный цвет, Аннора решилась на отчаянный шаг. Она написала Лейфу письмо, исповедь, пропитанную кровью ее разбитого сердца. В каждой строке кричала боль, мольба о любви, о спасении из этой золотой клетки. Она оставила письмо на его подушке, словно смертный приговор, и ждала, как преступник ждет восхода солнца.
Утро пришло с холодным светом, рассеивающим тьму. Аннора нашла письмо нетронутым, словно незваный гость, отброшенный от дверей. Лейф даже не взглянул на него. В этот миг что-то сломалось в Анноре окончательно. Последняя искра надежды угасла, оставив лишь пепел разочарования.
"Конец — это лишь начало", — когда-то твердила она, полная юношеского максимализма. Но теперь, глядя в пустоту, она понимала, что конец может быть просто концом. Финальным аккордом трагедии, за которым не последует ни занавес, ни аплодисменты. Только тишина, звенящая тишина опустошенной души.
***Ольгерд недолго злился. Когда Дрю предпочел военную карьеру Ренвенгу, Скоглунд пригрозил отлучением от наследства. Дрю лишь пожал плечами и хмыкнул.
Это был самый странный из Данстенов. В нем соединились смелость до безрассудства отца и манкость матери. И, главное, полное отсутствие условностей и норм, принятых в аристократических кругах.
Дрю даже не объяснился с Аннорой, лишь прислал ей сундук с шелками и мехами, а так же записку с пожеланием скорейшего воссоединения с супругом. Довольно не изящный и циничный поступок, скрывавший страх Дрю.
Гнев Ольгерда быстро выгорал, как порох на ветру. Он видел в Дрю отголоски собственной юности, бунтарский дух, затравленный когда-то необходимостью соответствовать.
Ведь Дрю был словно комета, пронесшаяся по небосклону Данстенов. Его поступки резали слух, как диссонанс в стройной симфонии. Но в этой какофонии чувствовалась жизнь, неистребимая жажда воли. "Пусть летит, – решил Ольгерд, – пока не обожжется о солнце".
Аннора же, словно надломленный цветок, приняла шелка и меха с ледяным спокойствием. — Он думает, что может откупиться? — прошептала она тогда, глядя на свое отражение в зеркале, словно вопрошая саму себя.
— Дорогая, Вы сделали выбор раньше негодника, — напомнил ей Ольгерд.
Впрочем, Скоглунду казалось, что Дрю, убегая от чувств и обязательств, сам ковал себе клетку. Рано или поздно, ему придется столкнуться с последствиями своих решений. И тогда, возможно, он поймет, что свобода без ответственности – лишь мираж в пустыне.
Далеко не сразу, года через три, Дрю вдруг появился в Ренвенге, да еще и с рыжей девкой, наряженной в парчовое платье. Старый рыцарь едва припомнил что это за персона и, оставшись наедине с Дрю, высказался.
— Походная девка — это неплохо, но помни о репутации.
— Она — шевалересс, принятая и официальная. И в этот раз только мой выбор. Не хочу ждать, пока ты подложишь мне еще одну надушенную куклу.
— Приезжай без нее.
— Что? Совесть грызет? — Дрю не сдерживал себя в общении с Скоглундом, потому как не боялся потерять Ренвенг, продолжая считать поместье не своим. — Я давно понял, кто рыскал в поисках отродья Данстенов и кому нужна была дурочка в Тотхене.
— Ну, тут ты ошибся.
— Ага. Две дурочки.
Тот разговор оставил у Ольгерда ощущение, что Дрю пошел не только по военным стопам Скоглунда, но и быстро учился интригам и играм.
Скоглунд вздохнул, выпуская из груди облачко пара, словно дракон, готовящийся извергнуть пламя. Игра началась, и ставки высоки. Он всегда считал Дрю марионеткой, удобным инструментом, но теперь нитки, казалось, запутались, а кукла обрела собственную волю. И эта воля, подпитываемая незрелой злобой и жаждой мести, могла обернуться против него самого.