"Пусть думает, что побеждает," – пронеслось в голове Ольгерда. Он был как старый лис, знающий все тропы и уловки леса. Дрю еще только учился рычать, а Скоглунд уже слышал эхо приближающейся грозы. Главное – не показать, как сильно его задели эти слова. Сохранять невозмутимое лицо, пока буря не утихнет, и тогда, как хищная птица, он обрушится на свою добычу.
Он откинулся в кресле, позволяя тени сгуститься вокруг лица. Дрю почувствует на себе дыхание Ренвенга. И тогда поймет, что игра с Ольгердом Скоглундом – это танец на краю пропасти, где один неверный шаг стоит жизни.
А у рыжей словно отшибло память, она не вспомнила Скоглунда, который нависал над ней когда-то в тесной каморке в подвале ратуши и пугал расправой над родными. Или помнила? И с ней надо держать ухо востро тоже?
Но как же эти двое спелись! Как подходили друг другу! Что за нелепый мезальянс!
А после Богоявления в последнюю зиму, Дрю выслал гонца с просьбой найти повитуху и подготовить покои в главной башне.
Скоглунд разволновался не на шутку. Когда Ренвенг огласил плач младенца, рыцарь ушел в конюшню, пинком выгнал конюха и начал остервенело чистить стойла. Словно закрылся в тяжелой рутинной работе от нахлынувших воспоминаний и чувств.
Дрю не носил имя Скоглунда, но ведь и Данстеном он не стал. Что ж, следующее поколение Ренвенга будет с именем Бодиль. По святцам и окрестили, и дали имя Теодор.
Ольгерд принял из рук Уиллоу сверток и сглотнул, потеряв способность говорить на несколько минут. Она явно блаженная. Скоглунд уничтожил ее семью. Уиллоу доверила ему своего сына.
Щекастый Тео сопел и хлопал младенческими подслеповатыми глазами, а Дрю нашептывал то сыну нежности, то Ольгерду указания. Не просьбы! Именно указания!
— Уилли оставляю на тебя, Ольгерд. Сам знаешь, не дай что случится, смерть Данстена покажется раем. Разнесу Ренвенг по камушкам. Ты нынче крестный и... Вроде как дед. Давай, не подведи.
Уиллоу ругалась и стучала кулаками в грудь Дрю, называя дурнем и гадом. А Дрю мурлыкал, как сытый кот.
Уезжая, положил в колыбель сына тонкий кинжал с узким клинком и резной рукоядью. Уиллоу узнала мизерикорд Данстенов, обняла Дрю со спины и прошептала.
— Имя, стены и честь.
И сэр Андре Бодиль добавил.
— Имя есть, стены будут, а честь не уроним.
***
Лейф, барон Данстен, управитель Тотхена в предгорьях Фетхона, поданный объединенного королевства, долго сидел, уронив руку с письмом на колени, потом встал, подошел к узкому окну и выдохнул.
Он давно не был юным, нерешительным, запутавшимся в традициях и условностях, мальчиком, лишенным материнской заботы. За трусость, надменность и желание пребывать в иллюзиях, он платил по сей день. И дорого платил.
Простить — не равно принять. Понять — не значило разделить. Он давно всё и всех понял и простил. Кроме себя.
За эти годы несколько раз навещал мать в обители и помнил, какое впечатление произвел на нее в первое посещение. Он приказал подготовить доспехи отца, закрепил перевязь с мечом. Древние свидетели славных дней Тотхена: кольчуга, шлем, щит, дополнительные пластинчатые элементы и котт с символикой Данстенов. Ныне никто так не облачался больше.
И Мать Настоятельница увидела, как по центальной аллее, от ворот к часовне, шествовал Вилф Данстен. Молодой, пышущий здоровьем и красотой… Живой… А Лейф неторопливо приближался, не сводя взгляда с Эйры Данстен, своей матери. Жестоко? Но почему?
"Воспоминания боли нашего падения удерживают нас на краю очередной пропасти".
— Вилф, — одними губами прошептала Эйра и, откуда-то из-под солнечного сплетения, поднялась жаркая удушаюшая волна.
Матушка не сдавалась, словно холод души вступил в союз с северным краем и сохранил ледяную красоту дочери королей.
А, может, мы стареем, принимая тяготы близких и проживая сердцем их горести? А кому не дано впустить в свое сердце, как в согревающую обитель, других, тот превращается в живую статую, неизменную и одинокую?
Достаточно испугаться единожды и укрыться от жизни телами и душами близких, как обнаружишь, что вокруг тебя лишь надгробия, меж которых воет ветер. В тот раз Лейф, по возвращении, призвал Аннору, приглашая на вечернюю трапезу. Леди Данстен разволновалась, принарядилась и нетерпеливо ожидала трели колокольчика.
— Мадам, вы превосходно выглядите, кажется, пора поразить Вашей красотой столицу, не находите? Позвольте сопровождать Вас на первый летний прием у короля.