И Аннора заплакала. Впервые за много лет. Не сдерживаясь и не стесняясь.
Лейф наблюдал за ее слезами, как за весенним половодьем, смывающим с души заскорузлую зимнюю тоску.
— Слезы — это слова, которые сердце не может произнести, поплачьте, мадам, — барон поднялся со своего места во главе стола, захватил кубок с вином и присел рядом с супругой. — Питаю надежду, что этот вечер, словно солнечный луч, пробьется сквозь тучи нашей долгой зимы.
Вечер прошел в тишине, нарушаемой лишь легким звоном бокалов. Аннора, утирая остатки слез, слушала Лейфа, как путник, заблудившийся в пустыне, внимает журчанию ручья. Он говорил о планах, о будущем Тотхена, о необходимости перемен. "Перемены – это боль, но это боль, которая ведет, если не к счастью, то к взаимному уважению", – пронеслось в его голове эхом прошлого.
С того вечера Аннора преобразилась. В ее глазах зажегся огонь, в движениях появилась легкость, а в голосе — уверенность. Она стала не просто тенью хозяйки поместья, а настоящей леди Данстен, достойной представлять свой род при дворе. Ее улыбка, словно первый подснежник, пробивалась сквозь остатки зимнего снега, неся с собой надежду на весну.
И Лейф видел в этом преображении не только свою заслугу, но и отголосок того Вилфа, который не смог вернуть свою жену в лоно семьи. И, возможно, настало время для него, Лейфа, сыграть свою роль до конца.
Но перемены коснулись не только Анноры. Лейф и сам почувствовал, как вместе с таянием зимних льдов в ее душе, оттаивает и его собственное сердце. Он, словно старый дуб, устоявший перед бурями столетий, вновь ощутил прилив жизненных сил, желание действовать, творить, любить.
Аннора — прекрасный сосуд. И чем наполнишь его, то и будешь вкушать. Думалось, что время вымыло остатки вонючего пойла воспитания и кислятины от игр в интриги. Время — лекарь, но и убийца. Главное не переусердствовать с дозировкой.
Следующий шаг — это Дрю. И, неожиданно, маленький Теодор Бодиль, сын королевского баннерета и наследник Ренвенга.
"Поцелуйте меня, сэр"...
Видимо, это будет преследовать Лейфа всю оставшуюся жизнь. Даже не образ Уиллоу, а то, как он трусливо отказал сам себе в счастье. И Тео мог лежать сейчас в колыбели в детской Тотхена, носить имя Данстенов. Или не Тео, а парочка рыжих веснусчатых девчонок могли встречать Лейфа вечером в главном зале, карабкаться к нему на колени и трещать наперебой, рассказывая о том, как провели день.
Дрю не появится в жизни сына до тех пор, пока искалеченный не закончит военную карьеру. Это в лучшем случае. А скорее всего, парнишке будут рассказывать сказки о батюшке, славном рыцаре, уродуя, как когда-то самого Лейфа.
И Ольгерд Скоглунд... О чем думал Дрю, когда поручил заботу о сыне и Уиллоу этому негодяю?! Неужели Дрю ослеп и не разглядел хищный оскал за маской благородства? Лейф готов был поклясться на крови, что Скоглунд выпьет из Теодора все соки, превратит в послушную марионетку, лишит воли и собственного мнения.
Представляя эту картину, Лейф ощутил, как в нем просыпается древняя ярость, первобытный гнев, клокочущий в крови, требующий мести. Он, словно загнанный зверь, готов был броситься на любого, кто посмеет навредить крови Данстенов. Даже на Дрю, если понадобится.
И тут же накатила другая волна — отчаяния. Что он мог сделать? Он не мог сражаться, не мог защитить то, что по закону не принадлежало ему. Для общества, они с Дрю даже не братья. Но отступать было нельзя. Тео — это его шанс на искупление, его единственная надежда на то, что его жизнь не прошла зря. Он вырвет племянника из лап Скоглунда, даже если это будет последним, что он сделает. "Ради Тео, я стану тем, кем должен был быть!" — прошептал Лейф, чувствуя, как в сердце разгорается новый огонь.
***
— Такие времена, маленькая леди, такие времена, — Ольгерд сдал, но не сдавался. Старые раны давали о себе знать. Пока требовалось быть в центре событий и держать оружие в руках, Скоглунд казался потомком берсерков: мощный, безжалостный, опаленный пожарами бесконечных войн. Таким он и был. Не стал он ни мягче, не душевнее. Да и с чего бы?
— Путь воина — это путь убийцы, позади воина лишь потери и ненависть потерявших. Ну, не тебе мне это рассказывать.
Уиллоу вспомнила этого седого сурового рыцаря. Сначала, разозлилась на Дрю, испугалась, но время шло, а человек привыкает ко всему. Даже к жизни в доме врага.
— Малец не пойдет по стопам моим и своего отца. — Заявил Скоглунд. — Уж я постараюсь. А ты постарайся обтесаться в мирной жизни. Чего ты там умеешь, кроме, как раздвигать ноги под солдатней?