Андре Бодиль оставил, казалось, прошлое позади. Но оно нагоняло рыцаря всякий раз, когда нужно было показать храбрость и стойкость не на поле бря, но перед аристократией. Андре выработал навыки: надменно молчал, едва склонив голову на бок, что делало взгляд более внимательным и строгим, не давал обещание сразу, подчинялся только прямым указам и почти исключил участие в попойках. Дрожал, как сжатая пружина, зная, что рано или поздно его рванет.
Он так и не стал своим для благородных щенков и их отцов. Андре уважали, побаивались, безусловно ценили его боевой опыт и умения. Но он то знал, что внутри баннерета Андре Бодиля так и остался бродяга Дрю Борко.
Как-то взбеленился и потребовал, чтобы Уиллоу звала его только Андре. Уилли усмехнулась и дала ему подзатыльник, молча вышла, оставив Дрю злиться в одиночестве.
Десять лет Дрю карабкался из канавы в каменные палаты. К своим годам был испещрен шрамами на теле и душе, казалось, очерствел и закостенел. Но стоило приехать в Ренвенг, он превращался в Дрю, смешливого, задиристого и острого на язык.
Старый змей Ольгерд, отойдя от государственных дел, увлекся хозяйственными делами. Так удивительно было наблюдать, как, еще не растерявший военной хватки и стати, воин разъезжал по полям, торговался с коробейниками и склонялся над гроссбухами в главном зале Ренвенга.
Не сразу, но допустил на хозяйство Уиллоу, все еще ехидно критиковал, но принимал и, по-своему, наверное, был благодарен. Маленький Ренвенг превратился в уютный дом, где Дрю встречали почти по-семейному. И Дрю тоже был благодарен. По-своему.
Три человека, которые никогда, ни при каких обстоятельствах не должны были оказаться под одной крышей, которые имели в прошлом непримиримую вражду и пропасть в происхождении, окружили малыша Тео чем-то похожим на любовь и заботу.
Идиллия Ренвенга была хрупкой, как лед ранней весной. Но Андре, закованный в броню респектабельности, чувствовал себя неуютно в этом подобии семейного очага. Он был как волк, которого насильно приютили в овчарне, – вечно настороженный, готовый сорваться в любой момент. Запах крови и пороха, казалось, преследовал его даже в покоях замка.
Старый Ольгерд наблюдал за ним своим проницательным взглядом. Он видел сквозь маску Дрю Борко – голодного волка, забившегося в угол. Уиллоу же, с материнской заботой, пыталась разгладить складки на его душе, словно непокорную ткань. Ее ласка была подобна лучам солнца, пробивающимся сквозь густые тучи – теплая, но не способная растопить всю заледенелость.
Малыш Тео тянулся к ним всем троим. В его глазах Андре видел отражение собственной надежды – надежды на искупление, на то, что можно вырваться из порочного круга прошлого. Но тень Дрю Борко, словно зловещий призрак, всегда маячила за его спиной, напоминая о том, что кровь и грязь навсегда останутся на его руках.
Однажды, когда над Ренвенгом нависла угроза войны, маска Андре треснула. Зверь внутри проснулся. Он снова стал Дрю Борко – беспощадным, ловким и смертоносным. Но теперь, сражаясь за Ренвенг, за Уиллоу, за Ольгерда и за маленького Тео, он сражался не за выживание, а за нечто большее – за право называться человеком. За право на искупление.
В то лето шайки мародеров и из Траиса, и с гор Фетхона, особенно свирепствовали. Ренвенг был слишком мал и удален, чтобы расчитывать на помощь и защиту, а королевский указ запрещал в замках Фетхона иметь большие отряды. Как, какому шестому чувству Дрю доверился и развернулся, отдав рекогностировку другому командиру?
Разогнать и перебить толпу отщепенцев большого труда не стоило, но Дрю впервые почувствовал дикий всепоглощающий страх потерять этот уголок покоя. И выместил этот страх на нападавших. Ольгерд наблюдал, как его ученик расправился с пленными, развесив их вдоль дороги, как добивал раненных и высек воротников — охрану ворот замка.
В какой-то момент взгляды Дрю и Ольгерда встретились и старый змей одобрительно и понимающее кивнул. А Дрю вдруг вспомнил взятие Тотхена и как Ольгерд в расцвете своего могущества расправлялся с защитниками.
— Ох, не зря я вынул тебя из петли тогда, мальчик!
— Если бы хоть волос упал с Тео и Уилли, я бы снял их всех с виселиц и повесил еще раз!
— Добро.
Дрю превращался в того, кого когда-то ненавидел. Клятва, данная самому себе в юности, рассыпалась в прах под натиском обстоятельств. Когда-то, полный идеализма и веры в человечность, он презирал тех, кто жертвовал моралью ради власти. Теперь же, стоя у зеркала, он видел в отражении не героя, а чудовище, с которым боролся в кошмарах.