Как говорили мудрецы, "Кто сражается с чудовищами, должен следить за тем, чтобы самому при этом не превратиться в чудовище." Похоже, Дрю упустил этот момент. Стремясь уничтожить зло, он впитал его в себя, стал его частью. Ирония судьбы безжалостна.
"Теперь твои принципы — лишь пыль на ветру, а обещания — пустой звук. Ты — тень, пожирающая свет, и в глазах смотрящих на тебя лишь отблеск ада. Ты не мародер, ты — монстр," — пробормотал Дрю.
***
С той встречи Уиллоу вдруг взяла и написала письмо в Тотхен. Вежливое, обращенное к супругам Данстен, больше с пожеланиями благополучия, чем с рассказами о своей жизни. А Лейф, прочитав Анноре это послание, предложил именно ей завести переписку с Уиллоу.
— Леди поддерживают некое подобие дружбы через письма, чтобы редкие встречи в столице носили оттенок интимности и тепла, не так ли?
Аннора вспомнила всклокоченную почти девочку в подвале Тотхена перед казнью, спокойную цветущую материнством провинциальную матрону, что прибыла к супругу, вспомнила свои слезы, когда узнала, что у Дрю родился сын, а, главное, вспомнила волнение Лейфа при этой встрече. Что ж... Держи друзей близко, а врагов еще ближе. Какое-никакое, но развлечение и участие в жизни Лейфа.
Когда Уиллоу получила весточку из Тотхена, то не сказала ни Ольгерду, ни Дрю. Ее тайна, ее шанс, что Тео не останется один.
Шелк письма Анноры холодил пальцы Уиллоу, словно лед воспоминаний о том моменте, когда их судьбы переплелись в тугой узел. Каждое слово, выведенное изящным почерком, звенело колокольчиком фальшивой учтивости, но за этой маской Уиллоу чувствовала скрытую игру – шахматную партию, где фигуры расставлены не на доске, а в лабиринтах женских сердец.
Письма летели из Тотхена в Ренвенг и обратно, словно птицы, несущие на крыльях то ли мир, то ли новую бурю. Аннора писала о замке, о светских приемах, о мелочах, которые заполняли жизнь добропорядочной леди. Уиллоу отвечала, искусно вставляя упоминания о Тео, но вкладывая в строки столько нежности и тепла, сколько могла вложить мать, отчаянно ищущая хоть какую-то связь с миром, который ее ребенок мог обрести.
Каждое письмо становилось тонкой нитью, соединяющей их судьбы, нитью, сотканной из лжи и надежды. Уиллоу понимала, что Аннора играет в свою игру, но и сама не собиралась оставаться лишь пешкой. В ее сердце зрела мысль, словно зерно, брошенное в благодатную почву – мысль о том, что Тео не должен расти в тени, что он имеет право на свет и на семью.
И вот, в одном из писем, Уиллоу решилась. Она намекнула на некую "особую связь", на "узы крови", которые сильнее любых обстоятельств. Слова были подобраны так, чтобы посеять семя сомнения в душе Анноры, зная, что любопытство – самый опасный из грехов.
А то, что эти письма читает и Лейф, Уиллоу не сомневалась.
***
Они сгорели заживо.
Лейф навсегда запомнил, как пахнет дом, где сгорели люди. Сладковатый, удушающе-едкий, проникающий, казалось, навечно в одежду, волосы, ноздри, запах смерти. Обитатели Ренвенга поднялись в столбах дыма и огня, и души их растворились в низком зимнем небе Фетхона.
А тела… Барон Данстен нашел всех и мог понять, что происходило в последние минуты их земного существования. У входа в главный зал едва распознал изрубленного и истерзанного Дрю, под обрушившейся лестницей скрючился, так и не выпустив меча из рук, Ольгерд. Видимо, до последнего защищал проход к покоям в башне, к Уиллоу и Тео. Подняться наверх возможности не было. Но судя по вывороченной обуглившейся двери, все, кто прятался за ней, мертвы.
Лейф вышел из замка, тяжело опустился на ступени и заплакал, закрывая лицо ладонями, серыми от пепла. Он опоздал. Долго собирался погостить... А они успели в гости к Богу.
Пепел Ренвенга осел на Лейфе, словно саван, сотканный из отчаяния и вины. Каждый вдох был пропитан смрадом, каждая слеза несла отпечаток ужаса. Он чувствовал себя последним листом, сорвавшимся с обгорелого дерева, одиноким и обреченным на забвение.
Солнце Фетхона, обычно такое скупое на тепло, теперь казалось издевательски ярким, высвечивающим каждую деталь трагедии. Оно облизывало обугленные стены замка, словно голодный зверь, допивающий свою добычу. Ветер завывал скорбную песнь, разнося по окрестностям запах смерти.
Лейф поднялся, словно под грузом невидимого бремени. Ренвенг стал его личной Голгофой, местом, где умерла надежда. Он уходил, оставляя позади не только руины замка, но и часть своей души. "Что мертво, то мертво", — прошептал он, но слова застряли в горле, словно кость.
Чьи враги решились на месть? Скоглунда ли старые грехи или Дрю успел встать на чьем-то пути?