И падали с пьедесталов непререкаемые авторитеты, словно срывались маскарадные маски, а под ними — лишь труха и скалящиеся черепа с пустыми глазницами. Отец продал повыгоднее за кусок земли, Мать Настоятельница, как из мягкой глины, вылепила из Анноры куклу, а Скоглунд эту куклу набил опилками из обещаний и предательств.
А сама Аннора?
И вот все, что она умела, чему училась, но пользовалась не во благо, теперь должно пригодиться. Ей теперь надо стать опорой и стеной за спиной Лейфа Данстена, ее супруга. Что принял, но не простил. Что наказал, но не отомстил. Что дал ей жизнь, которую Аннора не сумела наполнить… Глинянная кукла…
Аннора ощущала, как тонкие нити ее былой гордыни рвутся одна за другой, обнажая зияющие пустоты. В груди Анноры зрело осознание: она была лишь эхом чужих желаний. "Тот, кто ищет лишь выгоду, теряет всё", — внезапно всплыла в памяти поговорка, услышанная когда-то. И словно ледяной водой окатило — она ведь и правда всю жизнь гналась за призрачным блеском, за эфемерным благополучием, растоптав по пути всё настоящее.
И Аннора решилась.
Никого у нее нет, кроме Лейфа. И у него теперь больше нет никого. Страшно, горько, несправедливо! Но для нее — это шанс!
***
10.
Самое страшное — это даже не смерть. Смерть — это завершение пути в одиночестве. В какой-то миг ты понимаешь, что больше ничего тебя не держит и ничего тебе не жаль оставлять.
Страшнее лишь осознание, что ты жив, но для всех будто умер. Все, к чему ты стремился, чего желал, у тебя забрали. Все, что создавал и защищал, растащили по кускам, присвоили и разорили. А имя твое вымарали, стерли. Ты жив, но тебя нет.
И вот ты — тень былого, призрак в некогда родных стенах. Смотришь, как чужие руки дергают за ниточки твоих начинаний, как на твоем пепелище расцветают ядовитые цветы чужой славы. Голос твой, когда-то гремевший, теперь — лишь шепот ветра, не слышимый никем.
Каждый новый день — пытка, вечное напоминание о потере. И даже крик твой, полный отчаяния, тонет в безмолвии всеобщего забвения. "Оставь надежду всяк сюда входящий," — эта фраза, словно клеймо, выжжена на твоем сердце.
Ты пытаешься достучаться, объяснить, вернуть, но встречаешь лишь пустые взгляды, полные непонимания или, что еще хуже, презрения. Ты — пережиток прошлого, ненужный артефакт, который пора выбросить на свалку истории. И ты видишь, как твоя жизнь, словно старый корабль, медленно тонет в океане чужой лжи и равнодушия.
И остается лишь одно — ждать. Ждать, пока забвение не поглотит тебя окончательно, превратив в пыль, в ничто. Или, может быть, надеяться на чудо. На то, что найдется кто-то, кто вспомнит твое имя, кто разглядит в руинах твоего наследия искру былого величия. Но даже эта надежда кажется призрачной, как утренний туман, который рассеивается с первыми лучами солнца.
***
Он умирал несколько раз. Бесконечно, как ему казалось в те моменты. И проживая агонию тела ли, души, цеплялся в последнее мгновение за шанс исправить и продолжить путь свой земной.
Теперь всю оставшуюся жизнь, в кошмарных снах, ему возвращаться в кровавое, страшное, горькое.
"Твой путь отмечен лаврами удачи, мальчик"… И, несомненно, похоронными венками, что ложились на надгробия, упрятавшие под собой людей, надежды, веру и доверие, мечты и планы, влюбленность первую трепетную и зрелую оценку чувств и порывов.
Лейф Данстен умер вместе с отцом, которого трусливо предал и оставил в Тотхене. Он умер, встретив мать. В северной обители, но сначало в Траисе, где понял и зауважал отца по-новому. Где двойное предательство от той, что на словах радела и любила, стало смертью Лейфа, как сына Эйры. И на пепелище Ренвенга Данстен почувствовал, как жизнь уходит меж грязных пальцев, которыми он зажимал свой рот, чтоб не кричать от боли, прощаясь с братом Дрю, Уиллоу и, так и не увиденным им, малышом Тео.
Что там внутри барона осталось после всех этих смертей?
Осколки. Дым. Эхо былой силы. Лейф Данстен стал сосудом, наполненным прахом утрат, где каждая смерть выжигала клеймо на его душе. Тени прошлого перешептывались, преследуя его в каждом углу сознания. Он носил их, как тяжелые доспехи, закованный в броню вины и отчаяния.
В его глазах, когда-то искрящихся жаждой жизни, теперь зияла бездна. Он пытался заглянуть в нее, чтобы понять, что осталось от человека, каким он когда-то был. Но видел лишь отражение кошмаров. "Я — ходячая могила", — думал он, чувствуя, как земля под ногами становится зыбучей.