Его сердце, наполненное горем, превратилось в камень. Холодный, твердый, неспособный к состраданию. "Любовь — это проклятие", — твердил он себе, вспоминая лица тех, кого потерял. И, словно судьба продолжала испытывать его, подбрасывая новые искры надежды, которые тут же гасли в пепле прошлого.
Но даже в самой темной ночи мерцает уголек. И в сердце Лейфа, под слоем боли и отчаяния, теплилась искра. Искра надежды, искра мести, искра воли к жизни. Она была слаба, но она была. И он знал, что рано или поздно она разгорится пламенем, способным осветить его путь сквозь тьму. "Perfer et obdura; dolor hic tibi proderit olim", – шептал он, собирая осколки себя воедино.
***
Аннора отписала Уилмоту. Старик почти не выходил из дома, но, как паук, держал в своих руках паутинки интриг и связей. Он и подтвердил участие Эйры в раззорении Ренвенга. Леди была неподсудна, но нити все вели именно к ней.
Аннора знала кого она искала. И знакомства в столице были весьма кстати. По капле, по слову, по малому слуху Аннора собирала сведения и все больше удивлялась. Почему Лейф принял гибель Бодилей так быстро? Почему сам не искал? И, главное, почему жена Дрю не стала искать защиты в Тотхене? Слишком много вопросов.
Но Аннора Данстен всегда была упряма и шла к намеченной целе. Лейф часто отлучался, и супруга барона имела время развить бурную деятельность по поиску следов Уиллоу и Тео. Рыжую она смутно помнила, а вот, если в живых остался только малыш, найти его было почти невозможно.
Как странно. Сын повторял судьбу отца. Нет! Не бывать этому! Материнских чувств у Анноры не было, но практичный ум давно расставил все по местам. Теодор был нужен живым в Тотхене. И чем раньше, тем лучше.
Аннора чувствовала себя гончей, напавшей на след, и азарт охоты разгорался в её крови, словно лесной пожар. Она рыла землю, вынюхивала каждый обрывок информации, словно трюфель, скрытый под толщей лжи и умолчаний. Столичные сплетни были грязным болотом, но в этой трясине, как ни странно, порой находились жемчужины истины.
Уилмот был ключом, ржавым и скрипучим, но отпирающим двери в прошлое. Его слова падали в душу Анноры, как тяжелые камни в колодец, вызывая мутную рябь воспоминаний.
Лейф… он был загадкой, словно древо друидов в непроходимой чаще. Его бездействие резало Аннору острее бритвы. Она видела в нем лишь тень былого величия, призрак мужчины, сломленного горем или, что еще хуже, виной.
Сердце Анноры было выковано из стали, закаленной в пламени потерь. Теодор был пешкой в её игре, но пешкой, от которой зависел исход партии. Она вырвет его из лап судьбы, словно цветок из каменистой почвы, и пересадит в плодородную землю Тотхена. Там он станет сильным и могучим, подобно дубу, устоявшему под натиском бури. И Аннора позаботится об этом.
***
Лейф месяцами пропадал в столице, занимаясь поисками Уиллоу. Первый шок от событий в Ренвенге прошел. А Данстен всегда был идеалистом. Вдруг, вдруг, а вдруг...
Но сперва Лейф вернулся к руинам Ренвенга. Вот же шума он там наделал, когда ввалился в деревенскую таверну! Обыватели начали креститься и перешептываться, косясь на Лейфа.
Он понимал и, ухмыляясь, разглядывал напуганные лица.
— Мне нужны могилы сэра Скоглунда и сэра Бодиля! Я прибыл издалека и времени у меня мало. — Лейф встал, оправив перевязь, отставил ногу и представился. — Барон Данстен, владелец Тотхена.
Трактирщик икнул и в поклоне просипел.
— Сэр, Вам говорили, что Вы похожи на нашего сэра Бодиля, упокой его мятежную душу?
— Вылитый! Я аж струхнула! Если б мой муж не копал могилы, я б поверила, что сэр Андре восстал с того света! — Какая-то крестьянка сложила руки на грязном фартуке и закивала.
— Я — брат сэра Андре.
И народ оживился, засуетился, послышались громкие вздохи и возгласы.
"Во как! Надо же, брат, кто ж знал то, в нашей дыре все сэры пришлые да одинокие, а тут то..."
На сельском погосте, у восточной стены часовенки, Лейф присел у двух камней, под которыми упокоились мятежные души брата и врага. Сыпал мелкий колючий снег, а Лейф сидел и молчал, пугая своей неподвижностью крестьян.
Ветер выл над могилами, словно стая голодных псов, терзая остатки листвы на голых деревьях. Лейф чувствовал, как ледяные иглы вонзаются в его лицо, но не шевелился. В его голове бушевал шторм воспоминаний: брат, дерзкий и отчаянный, словно сорвавшийся с цепи зверь, и Скоглунд, старый лис, плетущий сети интриг в своем замке, как паук в углу. Теперь оба – лишь горстка праха под этими камнями. "Sic transit gloria mundi", – прошептал Лейф, почувствовав горький привкус латыни на языке.