Он поднялся, словно призрак, выходящий из тумана. Глаза его горели холодным огнем решимости.
Лейф окинул взглядом убогий погост, покосившиеся кресты и серые камни. Это место пропитано смертью и забвением, как старый плащ – запахом плесени. Он плюнул на заснеженную землю, словно выплевывая остатки прошлого.
— Почему две могилы? Где леди Уиллоу и наследник Ренвенга? — эти вопросы Лейф задал священнику, что окормлял местный приход.
У священника заслезились глаза, он часто заморгал.
— Простите, сэр, но я хотел бы знать зачем Вам бедная вдова и сирота?
— Не твоего ума, монах. Но зла я им не желаю.
— Ох, если б так…
— Так! Я пришел один. Не как те, что сожгли Ренвенг.
— Мы любили маленькую леди, сэр, мы скорбим об участи ее супруга…
— Я жду! Ведь, если ты соврешь мне, я могу вернуться и с отрядом.
Лейф не хотел был жестоким и запугивать этого бледного человека, но терпение заканчивалось. "Имя и стены. Люди не важны". Слова отца стучали в унисон с биением сердца Лейфа. А он уже начал вынимать меч из ножен.
— Это святое место, сэр, вы не можете обнажать оружие!
— Еще как могу! И Господь на моей стороне! Говори!
Священник побледнел еще больше, его лицо стало похоже на пергамент, на котором дрожащей рукой вывели смертный приговор. Он опустил глаза, словно ища спасения в потрескавшихся плитах пола.
— Да будет воля Твоя, — прошептал он, и голос его звучал, как шелест сухих листьев, гонимых осенним ветром.
— Леди Уиллоу… она умерла от горя, сэр. Её сердце не выдержало утраты. А маленький Теодор… он заболел, вскоре после похорон отца. Оба покоятся там, — священник указал на две свежие могилы в тени старого дуба, чьи ветви, казалось, оплакивали усопших. — Земля приняла их в свои объятия, да упокоятся души их с миром.
Лейф опустил меч, его гнев схлынул, оставив после себя лишь тягучую пустоту. Слова священника, словно ледяные иглы, пронзили его сердце.
Он отвернулся от могил, чувствуя, как в горле застревает ком. "Имя и стены," – эхом отдавались слова отца в его голове, но сегодня они звучали фальшиво и бессмысленно. Он приехал сюда за вестью, но нашел лишь пепел и скорбь. И теперь этот пепел ложился на его собственные плечи, обжигая холодом вины.
Священник с облегчением выдохнул и засеменил к дверям часовни, когда рука барона перехватила его за плечо и резко развернула.
— Врешь!
— Сэр! Ай, сэр, я клянусь...
Лейф потащил священника к алтарю, ткнул носом в распятие.
— Клянись!
И священник заплакал. Мелко тряслись его плечи, а руки подрагивали и теребили подол рясы.
— Я уже поклялся, сэр... Я обещал маленькой леди... Господин, не губите меня!
Данстен почти загнал коня и сам был на грани: злой и обессиленный.
Его ждала столица, город славы и бесчестья, где человеческие жизни ничего не стоили. Там, в лабиринтах дворцов и трущобах, он найдет Уиллоу, даже если придется разворошить осиное гнездо.
"Старый лорд Скоглунд показал подземный лаз, леди успела, она схоронилась, сначала в лесу, потом у меня, я увещевал, предлагал остаться, но леди Уиллоу ушла, сказала, что есть домик в Траисе, я не знаю где, пощадите, господин"...
Лейф Данстен знал!
***
На самой окраине пригорода, в том переулке, что ведет к маленькой пристани с рыбацкими лодками, чуть в сторону от рынка, вросли в мягкую землю и друг в друга скромные домишки и лачуги. Здесь каждый знал обо всех, и все знали о каждом. Люди жили из поколения в поколение, не покидая побережье, зная, лишь по слухам и росказням торговцев, о существовании иной жизни и других стран.
О чужачке судачили недолго. Слишком тихая, но не скрытная. Вроде не нищая, но бережливая. Простая, как будто своя, но малец балованный, не в тряпье одет и морда отмытая. Похожа на прислугу, что прижила ублюдка. Ну, это не осуждалось. Какой у девицы выбор был?
Потому предупредили рыжую Уиллоу, что ищут ее. Трое мужчин, похожих на писарей, но с военной выправкой, вошли в домишко. И проулок замер, прислушиваясь, готовый то ли прийти на помощь, то ли покрепче закрыть свои двери и ставни на засовы.
Любопытство победило. Как только осела пыль от копыт коней, соседи заглянули в полуоткрытую дверь. Уиллоу сидела посреди комнаты, будто окаменев, не моргая, уставившись куда-то в угол. — Уилли, они не причинили тебе вреда?
— Эй, а где пацан?
"Сэр Теодор Бодиль, наследник Ренвенга, сын рыцаря Андре Бодиля, баннерета Его Величества, призывается на воспитание в выбранное королем благородное семейство, дабы стать достойным своего положения".
Уиллоу осталась лишь тенью себя самой, словно выцветшая фреска на стене старого дома. Слова приказа звенели в ее голове, как похоронный колокол по загубленной надежде. Теодор… ее Теодор, кровь ее, сердце ее, дитя, вспоенное любовью и тайной, – теперь станет достоянием чужой, холодной жизни. Она чувствовала, как путы судьбы сдавливают ее горло, лишая воздуха, а взгляд ее, некогда полный жизни, потух, словно одинокая свеча на ветру.