Соседи перешептывались, как потревоженные птицы, в их глазах читалось и сочувствие, и облегчение. Уиллоу всегда была для них загадкой, осколком чужого мира, внезапно прибившимся к их скромному берегу. Теперь же волна унесла ее тайну, оставив лишь привкус песка на губах. "Что ж, знать, судьба такая", - пробормотала старая Марта, знавшая жизнь, как свои пять пальцев. "Не нам судить, не нам решать. Король – он как буря, перед ним все равны".
Жизнь вытекла из Уиллоу, словно вода из выжатой тряпки. Не могла ни кричать, ни требовать, ни защитить. Комната, еще недавно наполненная теплом детского смеха, теперь зияла пустотой. Она подошла к окну, взглянув на море, которое всегда было для нее единственным утешением. Его бескрайняя ширь, его вечное движение – теперь казались лишь безжалостным отражением ее собственной беспомощности.
В ее глазах не было слез. Только выжженная пустыня боли, где не осталось места ни для отчаяния, ни для надежды. Лишь холодная решимость – пройти через эту бурю, сохранить в сердце память о сыне и надеятся, когда же судьба смилостивится и вернет ей ее Тео.
Никогда. Короткое слово, как удар мизерикорда, погасило в Уиллоу всякую надежду. Все ж правильно. Что даст она сыну рыцаря? Лишь повторит судьбу отца Тео. Все неправильно! Несправедливо!
У нее отняли все и всех! Даже врага! Даже плоть и кровь ее! Книга жизни Уиллоу перелистнула последнюю страницу. Зачем она пришла в этот мир? Никого она не спасла и не удержала, никто ее не спас и не уберёг... А, значит, время ее вышло.
Тьма сгущалась вокруг нее, сотканная из отчаяния и безысходности. Расставание с сыном выжгло в ее сердце зияющую рану, черную дыру, поглощающую свет и надежду. Каждый вдох – это мучительный укол, каждое утро – напоминание о невосполнимой утрате.
Она стояла на краю бездны, вглядываясь в манящую пустоту. Голос сына, эхом звучавший в ее памяти, шептал: "Мама, не отдавай меня". Боль была невыносимой, словно раскаленное железо, впившееся в плоть.
Жизнь без него казалась бессмысленной, тягостной ношей, которую невозможно нести дальше. Она закрыла глаза, вспоминая его улыбку, его смех, его объятия...
А по ночам в снах приходил Дрю и подхватывал на руки малыша Тео, подбрасывал и счастливо смеялся, бурчал Ольгерд, выстругивая деревянную лошадку для "бесова отродья", и светило солнце. Даже в тот страшный день, когда рухнул не Ренвенг, а весь мир Уиллоу, светило солнце!
И никогда во сне не приходил Лейф Данстен. Не держал ее за руку больше и не пел серенады, не смотрел теплымм глазами, заглядывая в душу Уиллоу. Казалось, даже вкус прощального поцелуя она позабыла. А ведь, всматриваясь в детские черты Тео, она видела Лейфа! Кровь — не водица...
Тихую Уилли жалели, но не долго. Приносили еды и хвороста, но жизнь не стоит на месте. Каждый сам за себя. Будь силы, так убила бы себя, а Уиллоу умирала изнутри, продолжая топтать эту землю, превращаясь в чудаковатую молчунью, деревенскую дурочку.
Дни тянулись, обволакивая Уиллоу в кокон отчаяния. Солнце, некогда ласкавшее её лицо, теперь казалось безжалостным судьей, высвечивающим каждую морщинку горя, каждую трещинку на разбитом сердце. Она бродила по побережью, как тень, шепча имя сына на ветер, словно молитву, зная, что эхо её голоса – единственное, что ей осталось от него.
Люди сторонились её, как зачумленной. В их взглядах она читала жалость, презрение и страх. Она стала для них живым укором, напоминанием о том, как хрупка жизнь, как легко можно сломаться под гнётом обстоятельств. "Волки воют на луну, а люди – на чужую беду".
***
Когда барон Данстен поручил найти дом на побережье для дальней родственницы, то предполагал, что стряпчий выберет не такое убогое жилище, не в таком захолустье.
Все-таки Уиллоу воспользовалась его помощью. Пусть так, пусть в момент смертельной опасности. Не пришла в Тотхен, а опять растворилась, спряталась. Лейф — кретин, раз поверил, что рыжая могла погибнуть. В этой девушке были ни чем необъяснимая живучесть и умение подниматься с колен.
Барон скривился, глядя на покосившийся забор и мутное окошко у самой земли. Да, именно здесь, по словам стряпчего, Уиллоу нашла себе пристанище. Неужели она настолько отчаялась, что согласилась на подобное? Или же она, как всегда, преследовала какую-то свою, непонятную никому цель?
Он спрыгнул с лошади, отряхнул дорожную пыль с камзола и направился к двери. Запах соли и гниющих водорослей ударил в нос. Барон поморщился. Внутри было темно и сыро, словно в пещере. Если здесь и жили, то очень бедно.