Не найдя никого в домишке, Лейф вышел в проулок и завернул в лавку.
За прилавком сидела женщина, чье лицо было скрыто в тени.
– Я ищу Уиллоу, – произнес Данстен, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Старая Марта подняла голову. Ее глаза, темные и пронзительные, изучали барона с головы до ног.
– Уиллоу уже искали такие же благородные, – ответила она. – Чего еще Вам надо от несчастной?
– Где она? – Барон почувствовал, как внутри поднимается раздражение.
– Не знаю, – пожала плечами женщина. – Бывает днями сидит на пристани и смотрит на море, словно оно может вернуть ей сына. Только ведь не море его унесло, а вот такие как Вы, господин.
Он нашел Уиллоу на берегу, там, где, как утверждала торговка, она и проводила все дни. На потемневших от въевшейся соли и тины мостках, на самом краю пристани для рыбацких лодчонок, опустив босые ноги в нагретую полуденным солнцем воду, сидела молодая женщина. Она будто сжалась вся и сникла, безвольно уронив руки на подол, не первой свежести, юбки, ушла мыслями в себя и, закрыв глаза, замерла.
Лейф почувствовал, как ком подступил к горлу. Что выпало на долю Уиллоу? Он осторожно подошел со спины, мостки жалобно скрипнули, но Уиллоу даже не пошевелилась. И тогда барон сел рядом, едва касаясь плечом ее головы.
— Уиллоу…
— Они забрали Тео. Сначала Дрю, а потом Тео. — голос ее был тихий и безжизненный, словно шорох опавших листьев под ногами. — Меня когда-то нашли в канаве, кто-то бросил меня, как ненужную тряпку. А я выжила. Теперь меня снова все бросили. И я больше не хочу жить.
— Уилли… — Лейф никогда так не называл ее, это Дрю сокращал по-простому имена. Но, прижимая к себе эту молодую женщину, Лейф не знал, как ее утешить. — Поехали, Уилли, у тебя есть дом.
Уиллоу подняла глаза и пристально посмотрела на Лейфа.
— Надолго ли?
Лейф поднялся, подхватил маленькую леди на руки и пошагал от пристани.
— Я не дам волоску упасть с твоей головы.
— Мне это уже говорили.
— Уилли!
Она впецилась в камзол Лейфа, уткнулась в грудь мужчины и зашептала надрывно.
— Ты мне ни разу не приснился! Ни разу не пришел! Даже во сне! Даже во сне не пришел ко мне!
— Я пришел наяву. И никому тебя не отдам.
Жители предместья еще долго судачили об увиденном. Как благородный барон нес их сумасшедшую голодранку на руках, бережно прижимая и что-то нашептывая ей. Как усадил на коня впереди себя, одернув подол и укутав в, подбитый бархатом, плащ. Как направил коня, увозя свою находку.
"Вот так и рождаются сказки, поверьте мне" качала головой Марта, украдкой вытирая набежавшие слёзы.
Лошадь ступала ровно, неся двоих – барона и его неожиданную ношу. Лейф чувствовал, как дрожит в его руках Уиллоу, как судорожно цепляется за его одежду. Ему хотелось согреть ее, укрыть от всего мира, залечить ее раны.
***
Лейф разводил костер, а Уиллоу готовила укрытие из плаща, натянутого на, вкопанные в землю, палки.
— Тогда было холоднее, или мне так казалось?
— Ты вроде помирать собирался в тот раз, да и разговаривал со мной только потому, что был полудохлый.
— Я был болваном.
— Да.
— Но ты все равно влюбилась в меня.
— А ты нет.
— Нет. Тогда нет.
Они замолчали. Потрескивали ветки в костре, где-то в листве дрозд проводил последние лучи солнца свистом.
Хрипло, совсем не так, как в юности, больше речитативом, Лейф запел.
"В скольких земных океанах я плыл,
Древних, веселых и пенных,
Сколько в степях караваны водил
Дней и ночей несравненных…
Только любовь мне осталась, струной
Ангельской арфы взывая,
Душу пронзая, как тонкой иглой,
Синими светами рая"…
Данстен слегка развернулся к Уиллоу и положил свою руку ей на колено. Пел и похлопывал в такт мелодии по складкам ее юбки.
"Ты мне осталась одна. Наяву
Видевший солнце ночное,
Лишь для тебя на земле я живу,
Делаю дело земное.
Да, ты в моей беспокойной судьбе —
Ерусалим пилигримов.
Надо бы мне говорить о тебе
На языке серафимов".
— Я пела это, укачивая Тео. — Уиллоу отвела взгляд, стараясь скрыть влагу, заблестевшую в уголках глаз. Голос Лейфа, хриплый от усталости и времени, все еще звенел той самой струной, что вырывала ее когда-то из бездны повседневности. Он помнил. Он действительно помнил.
"Ерусалим пилигримов…" Слова эти, как древние руны, вспыхивали в памяти, напоминая о былом, о той любви, что горела ярче полярной звезды в кромешной тьме ее скитаний.
А Лейф так хотел сказать, что тогда, в юности, она была для него маяком, тихой гаванью, где он мог укрыться от шторма бесконечных сражений. А сейчас? Что она для него сейчас? Тень прошлого, призрак утраченных надежд, эхо давно отзвучавшей песни?