— Мама! Мамочка! — кричал он, повиснув на ее шее.
Уиллоу прижала его к себе, вдыхая знакомый запах детской кожи. Мир вокруг перестал существовать. Она слышала только стук его сердца, совпадающий с ее собственным, видела только его сияющие глаза, полные любви и доверия.
В этот момент в комнату ворвался Лейф, за ним, словно тень, следовала бледная и раздосадованная Аннора. Увидев эту сцену, они замерли, словно пораженные громом. В глазах баронессы вспыхнула ярость, а в глазах барона – странная, непонятная смесь вины и облегчения. Но Уиллоу было все равно. У нее был Тео. А это значило больше, чем все богатства и титулы этого мира.
— Да будьте прокляты все вы вместе взятые! — В Уиллоу будто вселились черти. Прижав к себе сына, она размахивала свободной рукой, прокладывая дорогу. — Кто вбил в ваши напомаженные головы, что жизнями можно играть, как костяшками на ярмарке?!
Если Аннора была скорее раздосадована, то Лейф рассвирепел. Закон на стороне Данстенов, но это же Уиллоу! С ней он так не мог! Не мог… Или?..
— Я лучше подохну на могиле Дрю, чем буду соучастницей ваших грязных игрищ!
Смелое заявление от той, что сбежала из Ренвенга. Но кто б осудил вдову?! Барон наклонился к супруге и что-то прошептал. Аннора, стрельнув глазами, отступила, потом развернулась и отошла на безопасное расстояние. А Лейф осторожно начал приближаться к матери, что прикрыла от них своего маленького сына.
— Я обещал, что никогда не брошу тебя…
— Обещал! Еще десять лет назад в лесу!
— И вот ты в Тотхене и в своём праве, Уилли.
— Не называй меня так! Никогда, слышишь, никогда не называй меня так! — она начала задыхаться, перехватила Тео и медленно осела.
Так вот какая настоящая Уиллоу! Не та потерянная, утратившая смысл жизни, что сидела на берегу моря, но вот эта фурия, готовая глотки перегрызть всем, кто дотронется до ее сына.
— Мадам Бодиль, будет лучше нам всем успокоиться и за вечерней трапезой побеседовать.
— Да черта с два, — Уиллоу кивнула в сторону Анноры. — Я тебя в отхожем месте притоплю, только попробуй приблизиться к Тео.
Лейф замер, словно громом пораженный. Слова Уиллоу хлестнули его, словно плетью, сдирая наносную броню благополучия. "Десять лет назад в лесу…" — эхом отдавалось в голове, руша карточный домик его новой жизни. В глазах Уиллоу клокотала такая ярость, что, казалось, она могла испепелить его на месте. Он видел не сломленную горем вдову, а дикую волчицу, готовую разорвать любого, кто покусится на ее детеныша.
"Вечерняя трапеза?" Барон Данстен предлагал пир на костях! Уиллоу, не отводя взгляда, смотрела на Аннору, обещая ей адские муки, а Тео, прижавшись к матери, казался маленьким котенком, попавшим в эпицентр бури.
Лейф понимал, что переступил черту. Предал клятву, предал Уиллоу, предал самого себя. Он видел, как в глазах Уиллоу гаснет надежда, оставляя лишь выжженную пустыню боли. Почему все, до чего дотрагивался Лейф Данстен, заканчивалось разрушением и болью? Но в этот раз виновником был явно не он.
—Мадам, Вы превысили все допустимые рамки. Мое терпение... — Голос барона был тих и спокоен, но внутри клокотали гром и молнии.
— Твое что? Терпение?! — Аннора, если бы могла, то рассмеялась бы. — Сэр Данстен, в этом замке терпела только я. Годами терпела твои холод и презрение! Я хотела сделать подарок! Тебе, Лейф! Нам! Это твоя кровь ведь и...
— Это кровь и плоть Дрю Борко.
— Не надо этой запоздалой ревности!
— Вы обрекли Уиллоу на смерть, лишив ее сына, мадам.
— Имя и стены! Люди не важны!
— Все так. Имя и стены. Мое имя и мои стены, мадам. У Вас есть выбор: дом в столице с достойным содержанием или шанс составить компанию леди Эйре в монастыре, опять же, ни в чем себе не отказывая.
— Значит, все сводится к этому? К власти, к камню, к титулу? Ты готов похоронить под этими плитами и меня, чтобы лишь кирпич остался на кирпиче, а имя твое перешло к мальчишке, прижитому от мародера и шлюхи?
Он не бил женщин. Но выражение лица у Лейфа было такое, когда он сделал шаг к супруге, что та отшатнулась, прикрыв голову руками. В глазах Анноры плескалась буря. Буря обиды, разочарования, боли, годами копившаяся за броней гордости. Она смотрела на Данстена, как на чудовище, вырвавшееся из глубин его собственной души. "И это тот, кого я выбрала? Ради кого я жертвовала собой?" – кричало ее сердце.
— Ты так и не понял, Данстен, — прошептала Аннора, и голос ее звенел хрустальным холодом. — В твоих стенах нет души. Лишь эхо одиночества. Мы могли бы вдохнуть в них жизнь, но ты… ты предпочёл мёртвую славу живому счастью. Что ж, вкушай ее! Ты прав, а я... Я несчастна!