Стараясь особо не выдавать своё отношение, он всё же брезгливо поморщился, когда та отвернулась за тарелкой. Выдерживать этот странный кислый запах, пропитавший не только старуху, но и, казалось, всё помещение, оказалось крайне тяжело.
– И зачем это нам, любезный? – наконец спросила она, не отрывая взгляда от приоткрытого оконца, из которого долетали еле слышные ритмичные звуки недалёкой стройки.
– Нас-то, может, и расселят... А тебя-то? Ну сама-то подумай своей головой! Чай не первый век, небось, доживаешь... – от этой фразы из горла старухи вырвался скрипучий звук, отдалённо напоминающий смех. Мужик нетерпеливо поёрзал, словно ему стало ещё более неуютно, чем до этого. Слухи про старуху ходили самые разные. А то, что она категорически отказывалась помирать, и пережила уже многих в их деревне, заставляли в них верить. Он не собирался ронять эту фразу. Но ему очень хотелось спровоцировать её хоть на какие-то реакции или действия. Он даже толком не знал, чего хочет больше – подтвердить или опровергнуть свои догадки.
– Ты хорошо подумал, милок? Назад пути не будет, – старуха с тенью иронии в глазах зыркнула на собеседника.
Мужчина нервно закивал, торопливо отводя взгляд от мутных глаз собеседницы. Ему было крайне брезгливо, и почти физически больно смотреть на неё в моменты, когда она говорила. Ему мерещилось, что под кожей на её шее в этот момент раздувались и слегка шевелились какие-то шишки.
– Што-ш... Да ты, видать, сглупел на старости лет, Тихон. Одного сведёшь – другие придут. Ой, не так... Ой, не так вы, люди, дела делаете и проблемы свои решаете... – прошелестел её голос. Она говорила долго, делая между фразами большие паузы, тишину между готовыми Тихон не решался нарушить.
Когда же старуха замолчала слишком надолго, он, уже изрядно раздражённый, спросил:
– А что ж посоветуешь, ведьма? – Тихону хотелось сдерзить. Заявить, что она сама уже одряхлела за эти годы. Он прекрасно помнил, что она уже была старой, когда он был совсем мальцом. Но последнюю фразу он проглотил. Побоялся, что оскорбится, и даже призрачная надежда на её помощь испарится.
Вновь заскрипел её смех.
– Вот что, Тихон. Ты поди – выясни, когда начальство на эту вашу... стройку... приедет. У... спонсора их, говоришь, должность высокая?
– Да куда уж выше то, бабка Мизгирь! Эх... – старик отмахнулся. Он уже протёр подошвы, бегая по инстанциям с подписями, стремясь остановить строительство. Но его каждый раз разворачивали ни с чем, и судебные тяжбы не приносили столь необходимого запрета.
– А он в городе живёт? В село не едет? – прошамкала старуха, медленно отвернув голову к мутному оконцу.
– Тык откуды ж мне знать-то? Мож, и есть у него какая дача... – вопрос Тихона удивил. При чём здесь это? Какая разница, где живёт тот человек?
– Не любим город. Запахов много... Шумно и... как её... химия... – старуха моргнула и вновь повернула к мужику белёсые глаза.
Тихон пожал плечами. Не за беседой он пришёл в лесную сторожку, облюбованную этой старухой много десятков лет назад. Чем дольше шло общение, тем всё более он убеждался, что бабка уже давно выжила из ума. Только вот идти больше было не к кому.
– Прав ты, Тихон. Стары мы стали... Пора уже...
– Что пора, ведьма? – осторожно осведомился Тихон. Кроме него и ведьмы в сторожке больше никого не было. Но отчего-то возникло странное чувство, что речь шла вовсе не о нём. Тон старухи хоть и не изменился, но Тихон внутренне напрягся.
Тонкие губы ведьмы исказила нелепая зловредная ухмылка, более похожая на нервный тик, чем на улыбку.
– Ты, Тихон... Поди... – голос зазвучал если не ласково, то вполне себе дружелюбно, – Поди на стройку... Да прихвати нас с собой.
Тихон вздёрнул бровь. Да, ведьма часто, если не всегда говорила о себе «мы». Но он эту особенность всегда приписывал либо её больной голове, либо, быть может, духам, с которыми она общается. Недаром же её прозвали «Мизгирь»? Настоящего имени он уже и не упомнил бы... Да и не знал, было ли оно у неё когда-то.
Из рукава старухи по её сухой морщинистой руке, с торчащими под кожей шишками, пробежал паучок и направился к лежащей на столешнице руке Тихона. У него вмиг пересохло во рту, а на лбу проступила холодная испарина. Казалось бы, что такого? Паук и паук. Он никогда ни пауков, ни другой мелкой живности не боялся... Но очень уж не хотелось ему, чтобы эта пакость его касалась. Но убить паука – грех. Тем более, не стоит этого делать в доме ведьмы. Только Тихон хотел отдёрнуть руку, как в неё с неожиданной для сухой старушки силой вцепилась её рука и припечатала к столу.
– Да не робей! Не прокусим... – прошамкала ведьма, удерживая руку Тихона, пока её паук не взобрался ему в нагрудный карман, и лишь после этого отпустила его и кивнула на выход.