— А ты будто недовольна? Деревне от этого только польза.
— Деревне, может, и польза. А некоторым… — выразительно помотав хвостишкой, Марыська процокала к столу.
Звездочка успела собрать на нем аппетитный натюрморт из возвышающихся горой испеченных лепешек да огромной миски, до верху заполненной крепко взбитыми сливками.
— Не сливки то, хозяюшка. Каймак. — автоматически поправила коза.
— Каймак? — слово было незнакомое и звучало забавно.
— Пенка с молока. Звездочка молоко от телушки долго в печи томила. Пенка сделалась толстая, мягкая, а уж вкусная какая!
— Я выдержать ее хотела, чтобы поплотнее стала. Такую пенку хорошо рулетом свернуть и ломтями нарезать… — Звездочка подставила Дуне тарелку, сунула ложку в густую кремовую массу. — Бери сколько хочешь, хозяюшка. Каймак сладимый, без кислинки. Намазывай на лепешки и пробуй.
— И понравится. И пользу принесет. После того обряда хозяюшке силы набраться нужно. — Поликарп Иваныч отломил кусочек от золотистой лепешки, обмакнул в каймак, довольно потряс бородой. — Ох, хорошо. Ну, Звездочка! Ну, мастерица!
Следуя его примеру, Дуня тоже отломила кусочек. Повозила в маслянистой массе и отправила в рот.
Каймак походил на крем-чиз, но был немного нежнее и мягче.
— Ну как тебе? Нравится?
— Очень! Спасибо, Звездочка!
— Чтобы во благо пошло! — расцвела кикимора и подальше отодвинула миску от перепачканной в каймаке мышухи.
— Я еще не наелась! — возмутилась та и, сунувшись мордочкой в крем, с упоением зачавкала.
После сытного завтрака в голове стало яснее, и Дуня спросила про имя кузнеца.
— Откуда нам знать. — сразу нахохлилась Марыська. — Такие как он имя скрывают.
— Но как-то же к нему обращаться? Ах, да. Вы называли его батюшкой-карактерником. — Дуня не удержалась от подковырки, потому что немного ревновала.
— И называли, хозяюшка. А кто бы не назвал? — поежился домовой. — Ты ж его глазюки видала? Так и пронзают наскрозь! Всю подноготную считывают!
— А у самого в голове неизвестно какая задумка! — Марыська воровато оглянулась на окно и зашептала. — Я как поняла, кого ты из лесу с собой привела — думала на месте окончусь! Такому только поддакивать надо! Возражать нельзя! Он вроде как тебе внимание оказывать начал — вот и пришлось подпевать.
— Вроде как… — Дуня мрачно кивнула. — Нужно будет обязательно сделать отворот!
— Не нужно, хозяюшка! Может и не было никакого привороту. Да и вообще…
— Что — вообще, Марыся?
— А то… — коза повздыхала. — Ты, хозяюшка, многого еще не знаешь. А для карактерников любовь — всегда беда. Силы лишает, умений. Простым человеком делает. Нельзя такому любить.
— Но я слышала… слышала, как ты говорила ему про мои… мои взгляды… — Дуня почувствовала, что краснеет, но все же повторила. — Говорила про мои взгляды. Про то, что мне не нужен Монах!
— Плела, что на ум наворачивалось, хозяюшка! Он так своими глазюками блымкал, что впору было сбежать! А то, что кровушки твоей испил — плохо, хозяюшка. Самое сокровенное, что в мыслях держишь от него теперь не скрыть.
«Вейя» — немедленно вспомнилось Дуне обращение кузнеца.
Он, что же, знает ее тайное имя⁇
— Я для тебя только один выход вижу, — Марыська смотрела печально. — Надо будет и тебе его крови попробовать.
— Что ты плетешь, кума! — замахала лапами кикимора, а Поликарп Иваныч испуганно икнул.
Дуня тоже возмутилась:
— Я не вампир! И не упырь!
— Если хочешь быть с ним на равных — выпить крови придется. Только не думаю, что колдун на такое согласится. Надо будет тебе, хозяюшка, хитрость задействовать. Обмануть его.
— Отравите девку! — фыркнула с лежанки самобранка. — Или ванпиром заделаете. Всех в деревне потом перекосит.
— Не отравим. Не тряситесь вы так. — успокоила зароптавших было домовых коза. — Крови малая малостя нужна. Не станет от того хозяюшка упырихой. Кузнец вот не стал.
— Откуда ты знаешь? — взъерошил бороду Поликарп Иваныч.
— Да уж знаю. А то я упырей не видала?
— Мало, значит видала! Вот я слыхал…
— И я видала! И я видала! — зачирикала мышуха, перебив словоохотливого домового. — Не может быть колдун упырем!
Самобранка тоже влезла со своим мнением, домовой отбрехался, и помощники привычно заспорили.
Воспользовавшись этим, Дуня выбралась из-за стола и вышла во двор.
Полюбовалась разросшимися среди травы фиалками, сорвала неуспевшую распуститься ромашку, рассеянно смяла в пальцах.