— Звездочка! Приготовь пожалуйста свечи для обряда. И как вернется Хавроний — пошли его за корешком девясила. Нужно будет сделать из него настой.
— Сделаем, хозяюшка!
— Мышуха пусть принесет бомку в баню.
— Стеклышко-то? Оно у хлопотуна. Он его при себе держит, оберегает. Все ж таки сродственники с бомкой.
— Вот пусть хлопотун его в баню и принесет. А мышуха…
— Я с Хавронием на луг сгоняю! — мышуха закружила под потолком. — Пока он корешок копать будет, я под боярышником желание загадаю. Чтобы хрукта поскорее поспела!
— На лугу растет боярышник? — удивилась Дуня. — Я не заметила.
— Растет, хозяюшка! С той стороны, сразу за лещиной.
— Хммм… Боярышник… боярышник… — пробормотала Дуня. — Нужно будет запомнить.
— Уж запомни, хозяюшка. — глаза Марыськи взблеснули золотым, и коза быстро отвернулась, сделав вид, что внимательно разглядывает топор.
— Ты ржавь-то будешь с него снимать?
Дуня кивнула.
— Обязательно. Наждаком попробую пройтись. Попрошу Поликарпа…
— Уксусом его протри и довольно. — перебила ее Марыська. — Топор то особенный. Как бы наждаком не навредить.
— Откуда у нас уксус? — удивилась Дуня.
— Дак Липовна принесла, пока вы за топором летали. Рисовый. На мелиссе настоянный. Крепости правда несильной, не успел едо кондиции вызреть. Но для дела подойдет. Надо будет тебе узнать про рецепт и самим потом приготовить. Звездочка сразу спросила, да Липовна не ответила. Скрыла. Нравная она! — Марыська пожевала губами.
— Ох, и нравная! — прошелестела вслед за ней Звездочка. — Старой закалки!
Она поднесла Дуне бутылочку с прозрачной зеленоватого цвета жидкостью и вздохнула:
— Я его для теплого салата задумала использовать. У Панасовны в огородике как раз молодые листочки щавеля выросли, хрусткие, свежие! И шампиньоны белыми пуговками. Настрогать их, обжарить, уксусом сбрызнуть, щавеля на тарелочку выложить, поверх грибочки и петрушечку. Хорошо бы к ним и баклажанов, и перчика. Но пока и тем что есть обойдемся…
У Дуни от такого аппетитного описания подвело желудок, и она поторопилась переключить внимание на топор — смочила тряпочку в уксусе, осторожно стала водить ею лезвию.
— Ржавь прилипшая отстань, все плохое с собой забери. На тряпочке задержись. В уксусе растворись. Да будет так. Аминь.
Дуня повторила слова несколько раз, и постепенно ткань окрасилась в рыже-коричневый цвет, а лезвие очистилось.
— Отличная работа, хозяюшка! — похвалила Марыська. — Надо будет Липовне отнести что-то в благодарность.
— Мы ей на ярмарке гостинцев купим… — Дуня положила топор в корзинку, туда же сунула свечи и осторожно поместила принесенное мышухой стеклышко.
— Монашека уже доставили, — отрапортовал от порога домовой и с заминкой добавил. — Чтой-то он совсем повосковел, хозяюшка. Как бы не опоздать.
— Типун тебе во-о-от такенный! — разгневалась коза, и домовой быстро сплюнул по сторонам да погрозил ей кулаком.
— Чегой-то сразу мне? Я-то тут при чем?
— А хоть и ни при чем — язык не распускай!
— Да просто доложиться хотел! Ситуацию обрисовать!
— И доложился, что хозяюшка вона как побледнела! А ей еще ритуал ладить!
— Хватит! — Дуня резко прихлопнула в ладоши, прерывая бесполезный спор. — Поликарп Иваныч пойдет со мной. Остальным быть здесь и не высовываться.
Не дожидаясь ответа, Дуня побежала к бане, домовой с корзинкой потрусил следом. Только в баню его не пустили. Когда Дуня вошла — из щели просунулась мохнатая рука банницы, вырвала корзинку и с грохотом захлопнула дверь.
Внутри было темно и очень тихо.
Печь не топилась.
Дуню обожгло холодом. Изо рта потянулся парок.
Монах лежал посреди комнатки прямо на деревянном полу, и когда Дуня поднесла к его лицу зажжённую свечу — тут же увидела все случившиеся с ним страшные перемены. И собранную складками кожу, и безвольно приоткрытый рот, и синие полукружья под глазами, и изменивший с багрового на синий шрам.
Кожа Монаха была ледяной и немного влажной. Сердце молчало.
— Тризну бы по нему… — шепнуло возле уха.
— Тризну? Какую еще тризну⁇ — свеча выпала у Дуни из рук и потухла.
— Поздно. — в голосе банницы прозвучало сожаление. — Его уже не поднять, хозяйка.
— Еще как поднять! — Дуня рванула на Монахе рубашку и замерла, не увидев поддерживающего в нем жизнь пояса с хевсурской вышивкой.
Кто-то намеренно забрал пояс. Украл, чтобы навредить не Монаху — а ей! В первую очередь ей!
Аглая⁈ — Дуня вспомнила, что говорили старухи Ипатьевны.
К Фиодору домой приходила Аглая. Совсем недавно, пока они с Хавронием летали за топором.