— Умммм… фладкооо……
— Изголодалась по хрукте, сердешная, — умилился домовой и попросил немного смущенно. — А можно мне… тогось… рыбные кусочки в баночке.
— Конкретики давай! — голос презрительно фыркнул. — Я мысли читать не обучена!
— Рыбные кусочки… в баночке закупорены… — покраснел Поликарп Иваныч. — Довелось однажды попробовать.
— Получай в баночке! — тканька взмахнула уголком, и на столе материализовалась чуть сплющенная банка консервов килька в томате.
— Могла бы и получше что-нибудь выдать. — Монах похлопал по самобранке ладонью и скомандовал. — Значит так: пять… нет, шесть порций борща, потом мясной поджарки с рисом, а на третье пирожки и компот.
Тканька задрожала, послышалось надсадное гудение, а следом раздраженное перханье, и на стол с грохотом обрушилось огромное блюдо с холодной посеревшей картошкой и наваленными на нее бледными, порядком пожившими котлетами.
— Бунт на корабле? — вкрадчиво осведомился Монах. — А ну убери это безобразие!
— Какой бунт? Какой корабль? Раньше надо было суетиться! В столовке только вчерашнее осталося. Потому как некокдикция уже! — отбрехалась неудалая самобранка и закашлялась.
— Слива маленькая была! — мышуха утерла мордочку уголком ткани. — Хочу еще! Мне одной мало!
— И баночка другая у рыбки… — конфузливо шепнул домовой. — У прежней красивый рисуночек был. А внутри — как сейчас помню — золотисто-коричневые, длинные долечки с копченым вкусом!
— Ничего не знаю. Ешьте что дают. Больше заказы не принимаются. Ваш лимит вышел. — скатерка демонстративно свернулась в трубочку и замолчала.
— Подвести меня решила? — Монах постучал по ней пальцем и покосился на печь. — Сжечь тебя, что ли? Что скажешь, Поликарп Иваныч? Пустим ее на растопку?
— Чегой-то сжечь? Чегой-то? — тканька шустро взлетела над столом, а когда приземлилась обратно, на ней выстроились в ряд тарелки с дымящимся борщом, кусочками мясной прожарки на рассыпчатом рисе, щербатое блюдо с пирожками и бледный компот в прозрачных стаканах.
— Налетайте! — Монах потер руки и потянул к себе тарелку.
— А хрукта… — завела было мышуха, и по скатерке тотчас же покатилось несколько ярких оранжевых мандаринов.
— Мои вкуснее получаются. У них тесто сдобне́й. Это и не подошло почти, вон какие плоские. — Звездочка отложила надкушенный пирожок и засуетилась. — Я ж лепешки вам обещала! Сейчас, сейчас. Не поленюсь! Приготовлю! А к ним подам травяной чай!
— Лепешки? — сдавленно охнула самобранка. — Домашние? Не общепит?
— Самые что ни на есть домашние! — уверил ее Поликарп Иваныч. — Звездочка знатная стряпуха!
— Я уж не помню вкуса домашних лепешек…
— А я спеку и попробуешь,
— Правда? — по тканьке пробежала волна. — А мой-то не станет возражать?
— Не станет — успокоил ее Монах. — Хотя ты лепешек не заслужила.
— Стара я! Зрение подводит. Да и силы нет по магазинам да ресторациям мотаться. Спасибо скажи за столовку!
Монах только рукой махнул и принялся за борщ, остальные, поколебавшись, тоже. Мышуха уплетала мандарины и морщилась, ей было кисло. Только Звездочка шуршала у печи — ставила тесто на лепешки.
За компотом вспоминали Дуню. Монах попросил составить ее портрет-описание, и домовой подозрительно поинтересовался — зачем?
— Чтобы я мог ее узнать. Может особые приметы вспомните? Было бы отлично.
— Увидишь самую красивую среди всех — не сумлевайся. Это наша хозяюшка!
— Точно! Не ошибешься! Наша Дуняша самая красивая. — с гордостью закивала Марыська.
— Супер примета! — восхитился Монах. — Но мне, как и самобранке, хотелось бы поконкретнее.
— Мы тебе сейчас все изобразим! — Марыська притопнула копытцем, и в воздухе зависла бледная колышущаяся тень. — Составим мысленную проекцию! Материализуем силой мысли.
— Ничего себе! — присвистнул Монах с уважением. — Какие слова! Какие формулировки!
— Из вашего мира. Бывала кое-где. Слыхала, — не стала вдаваться в подробности коза. — Ты на хозяюшку лучше смотри и запоминай. Она такая.
— Ничего не такая! — Поликарп Иваныч почесал бороду и вздохнул. — Дородности маловато! Хозяйка… она…
Призрачный образ дрогнул и начал меняться. Формы у фигуры сделались гораздо внушительнее. Лицо раздалось в ширину, щеки наплыли на глаза.
— Не то! Не то! — замахала лапами кикимора. — Хозяюшка… она нежная… милая… как… как облачко!
Вместо упитанной матроны в воздухе возникло переливающееся перламутром пушистое облако и было тотчас сметено презрительным фырканьем Марыськи.