Браженица предположительно находилась в одной из них.
Что ж, придётся спуститься и набрать. Прихватив ковшик, Дуня сходила осторожно полезла вниз. Ступени скрипели и подрагивали. Хорошо, что здесь было неглубоко.
Неприятное липкое ощущение снова возникло на коже, и Дуня пощипала себя за щёки, чтобы его согнать.
Прочь! Прочь! Не смей меня касаться! Убирайся! Забудь обо мне!
Первые три бочки оказались пустыми и без дна. Последняя — с плотно подогнанным сверху деревянным кругом. На боках темнели влажные дорожки, внутри в мутно-коричневой жиже плавали ошметки травы. Браженица вполне оправдывала свое название и распространяла вокруг одуряющую вонь. Засомневавшись, что старуха сможет это проглотить, Дуня все же набрала немного в ковшик и поспешила вернуть круг на место.
Уже наверху, поболтав деревянной ложкой в чугунке, причерпнула настойки и осторожно, не торопясь сцедила в браженицу ровно три капли.
— Пить… — старуха выпростала из-под одеяла трясущиеся руки. — Пииить…
— Осторожнее. По глоточку, — Дуня придержала ковшик, пока старуха глотала взявшуюся пеной бурду.
— Благодарствую… — голос зелейки сделался громче и тверже. Покряхтывая, она уселась на лежаке и слабо улыбнулась Дуне. — Я думала, что Апрашка вернулась. А это ведема из дальних краев. Апрашка бы настойку не заговорила, и до браженицы ее лучше не допускать. Моя браженица особенная. На высевках настоенная, через овечью шерсть просеянная…
— Через овечью шерсть?
— На сито ее клала, а потом настой лила. С медом мешала. Терна добавляла. На проросшей пшенице бродить оставляла. С молоком смешивала — и в бочку. Почитай с самого хмурня выстаивается.
— Интересный рецепт, — Дуня невольно потерла нос.
Хмурень — это, кажется, сентябрь? А сейчас вроде апрель? Теперь понято, почему браженица такая вонючая.
— Воды мне только и подавала. Апрашка. Да огонь в печке поддерживала. А как ушла — печь и затухла. — зелейка принялась заплетать тонкие редкие волосы в косу. В движениях появилась уверенность и живость, кожа на щеках порозовела.
— Почему ее нельзя до браженицы допускать? — поинтересовалась Дуня, про себя удивляясь мгновенным переменам в состоянии старухи.
— Потому как бесовского роду. Напьется и пойдет чудова́ть. Эх, Апрашка, Апрашка! — запавшие глаза старухи затуманились. — Не вернулась ты ко мне. Забрал тебя лес.
— Давно она ушла?
— Давно. Я дни не считаю. А ночей не чувствую. Мизгиревы чары крепки. Всех в деревне изжил. Только я да Евдокиины служки осталися. Да только не свидится нам. Они к ночи оживают. А я днем скриплю. Но с каждым разом все хуже́е и хуже́е. Вот и услала Апрашку на мельницу. А дорога то через лес… — зелейка помолчала, восстанавливая дыхание и, вцепившись Дуне в руку, подтянула ее поближе, зашептала, косясь на дверь. — Мизгирь тебя узнал! Почуял! На мельницу тебе надо! У мельника схорониться!
— Знаю, что почуял, — Дуня осторожно высвободилась и потерла запястье. Хватка у старухи оказалась железная. — Я рада, что вам помогла настойка.
— До ночи продержусь, после ночи — не поднимусь. — усмехнулась зелейка. — Не бойся, с вечера новую настойку запарю, браженицу возле кровати поставлю. Справлюсь теперь сама. Это я без воды так ослабела. Подать-то некому было. Теперь получше, поскриплю ишшо.
— А Липовна и Паисий? Они к ночи ожить должны?
— Ночами хозяйствуют. Не помнят, что днем с ними было.
— Почему? Вы же помните!
— Я — иное дело. Умения помогают. Уж столько лет травками занимаюсь. Кое чему обучена.
— А противостоять мизгирю не смогли.
— Никто не сможет. Черное у него колдовство. Злые чары. Разят стрелами. Не убежать от него, ведемушка. Зря ты к нам пришла. Ох, зря…
— Мне нужно было. Я за стеклами пришла. Для парных зеркал. Разбила случайно. Ну и… — Дуня не стала упоминать о Миньке.
— А пришла как?
— Через другое зеркало.
— Притянуло, значит. — зелейка перекинула на спину косицу и тяжело поднялась. Жестом остановила Дуню. — Не нужно помогать. Я сама! А ты лучше на мельницу отправляйся. Туда мизгирь не сунется. Там тебя не достанет.
— На мельнице стекол нет. Липовна сказала, что они в одной из сгинувших деревень спрятаны. Не подскажете, как туда добраться?
— Пойдешь все-таки? Ну, дело твоё. Не пожалей после. — вздохнула старуха. — Провожатая из меня никудышняя. Дам я тебе в помощь жабцю.
Она порылась под одеялом и вытащила смятое полотенце. По краю красным вилась стертая вышивка из узоров и линий.