Когда Панкратий Власович вышел, Монах не стал терять время зря и прямо спросил улыбающуюся Агашку — приняла ли она силу у колдуна.
Агашка помолчала, а потом выдала дерзкое:
— Хоть и переняла, тебе то что за дело?
— Да так, интересно стало. — пожал плечами Монах. — И как сила — работает?
— Понемногу. Я еще не все понимаю. Мне чудики что-то подсказывают. Я их в подполе в корзинке прячу. Они таракашками перекинулись и сидят тихонько.
— Перге поэтому защитник понадобился? Не надеешься на себя?
— Учусь ведь только. Не все могу. Да и не знает никто, что я взяла от колдуна.
— И Панкратий Власович не знает?
— Дед-то? Что ты! Нет!
— Мне почему призналась? Не боишься, что деду скажу?
— Не боюсь. Я ведь тоже могу всем рассказать, что ты никакой не ведьмак. Хворобой* в сыти не распознал. Бровями удивленно повел. Я заметила.
— Ничего от тебя не скроешь… — Монах потер шрам, прикидывая как лучше спросить у Агашки про Дуню, а она продолжила откровенничать:
— Мельник сказал, что есть во мне зоркость. После того, как чаганашек разглядела.
— Чаганашек… — слово позабавило Монаха. — Это помощники при мельнице? Бесенята?
— Мельниковы служки. Чаганашки. Жиганашки. Моргулютки. Их по-разному кличут. Невидимые для всех. А я вот вижу — сами черненькие, а мордочки белые от муки. И рожки глянцевым блестят. Маленькие, быстрые, топочут, суетятся. Смешные. Мы с дедом часто на мельницу зерно молоть возили. Я любила за ними наблюдать.
— Ты за ними наблюдала, а мельник — за тобой.
Агашка кивнула.
— Мельник сказал, что я в силу войду после того, как меченого встречу. Оттого и убежала из колдунова дома. Увидела тебя — и сердце зашлось. Сладко и страшно.
— Да я вроде не страшный… — улыбнулся Монах.
— Да ты-то что. Сердце птичкой забилось от того, что все сбывается. От слов мельника пророческих. Жутко мне от них, но и хочется, хочется такой ведемой сделаться, чтобы все вокруг приняли и склонились! — в глазах Агашки появился фанатичный блеск, и чем дольше Монах смотрел в них, тем яснее видел другое лицо: нос сучком, кожу — древесную кору, слышал постукивание деревянной ноги по полу — тыррр-тарр, тыррр-тарр, тыррр…
— Мельник мне ладонь смотрел, сказал, я сильной ведемой стать смогу. Посулил долгую жизнь. Только предупредил — чем дольше жить буду, тем сильнее стариться. Каргой сделаюсь, пугалкой для детей. Да мне всё едино. Когда еще то будущее придет. Потому и за колдуном присматривать вызвалась, когда остальные испугались. Все для себя сразу решила.
— Что ж мельнику не поможешь?
— Боюсь еще мизгиря. Вот даже ленту алую, заговоренную, вплела. — Агашка перекинула косу с груди за спину. — Боюсь с ним встретиться. Он девок с деревень требует. А если откажет кто-то — мстит. Мизгирь портун. Не лечит, только портит.
— Девок с деревень…
А не могла ли Дуня угодить прямиком к мизгирю? Нужно будет узнать, где он обитает, — подумал Монах, но спросил о другом.
— А скажи мне, Агаша, не появлялась в вашей Перге незнакомая дева? Такая высокая да тонкая, с длинной косой вроде твоей и в необычной одежде.
— Ты за ней пришел?
— За ней.
— Не было девы. Не видала. Не слыхала. Но можем посмотреть. Мне вещь нужна от нее. Есть у тебя?
— Есть гребень. В доме колдуна остался.
— Тогда иди туда. А я как дедка заснет — прибегу. Обойду Пергу, круг защитный проверю — и к тебе. Ты жди.
Чтобы Монаха не остановили ни Мелентьевна, ни дед, Агаша посыпала ему на голову какой-то сухой травой и подула в лицо. И после этого Монах спокойно прошествовал мимо переругивающихся шепотом стариков и ожидающих поодаль деревенских. Уже в доме задвинул засов на двери, чтобы никто из них не сунулся поговорить о договоре.
Было зябко и неуютно.
Объевшийся пирогов бомка спал среди крошек, свернувшись колечком. Монах не стал его будить.
Дом он успел осмотреть раньше и теперь раздумывал — стоит ли спуститься в подпол. Все склонялось к тому, что стоит, но прежде Монах решил протопить печь.
Вынул из мешка угольки, ссыпал их в топку на непрогоревшие поленья и, пока искал кресало, огонь занялся сам собой!
Желудок снова напомнил о себе — пришлось умасливать самобранку. Рассыпавшись в комплиментах, Монах попросил у склочной скатерки свежевыпеченного хлеба и молока.
— Где я тебе свежевыпеченный в это время возьму… — разворчалась было та, но не смогла противостоять обаянию Монаха и милостиво пообещала поискать.