— Дивный ребенок… — Монах привычно поглаживал рубец от шрама. — Эту информацию тоже Мелентьевна поведала?
— Колдун. Уже после того, как я силу у него переняла. Он и топор мне завещал. — Агашка кивнула в сторону порога. — Прадед два топора выковал и страшим братьям раздал.
— Ясно. Ты топор для защиты с собой прихватила?
— Для защиты. Круг подправляла, что колдун вокруг Перги прочертил. От упырей.
— Топором? — удивился Монах.
— Топором прочерчено, топором и подправлено. Я топор вместе с домовыми себе забрала. Уже после.
— Поэтому в доме так тихо было. Никто меня не встретил, к лепешке не притронулся.
— В лапте всех перенесла. Они у колдуна молодые, до дел охочие. Наш то совсем одряхлел, еще дедкиного прадеда нянчил. Теперь с печки ими командует… — Агашка улыбнулась и на щеках проступили аппетитные ямочки.
Монах тоже улыбнулся и вздохнул, подумав о том, как сильно изменится за века ее внешность. И Агашка, словно разгадав его мысли, вдруг промолвила другим, грубоватым, чуть поскрипывающим голосом:
— Побочка от колдовства никого не щадит! Ведеме суждено стать каргой ежели долго вековать станет.
Потом моргнула и провела рукой по лицу, словно просыпаясь:
— Устала. Пойду пока дедка не хватился. И ты поспи пока время еще есть. Утром куклу совью из соломы. Она на мельницу тебя проведет. А пока запри за мной. Чтобы никто не беспокоил.
Глава 8
Разбудило Дуню смачное чавканье — спиной к ней за столом сгорбилась внушительных размеров фигура, с жадной торопливостью поглощающая что-то из горшка. Ни Липовны, ни щурка рядом с фигурой не просматривалось, и Дуня решила, что их голоса ей причудились во сне.
Стараясь не шуметь, Дуня уселась на лавке, и фигура как почувствовала — обернулась, утирая рот рукавом рубахи. Икнув, поднялась во весь свой огромный рост и, поклонившись, пророкотала:
— Благодарствую, матушка. К жизни меня вернула! Отогнала прочь паучье хворобьё́!
— Вам полегче? Голова не болит? — Дуня подобралась под цепким изучающим взглядом, готовая, если понадобится, дать отпор.
— Прогнало боль твое чарование. А каша дух укрепила. Умелая ты…
— Евдокия, — подсказала Дуня. — А к вам как обращаться?
— Епимах я, Васильев сын. — мельник стряхнул крошки каши с бороды. — Гляжу, что ты не нашего роду-племени? Лицом вроде бела, руками — мягка, но худа как не́духи лесные. И одежа… того… бусурманская одежа.
— Отчего же не вашего? — обиделась Дуня такой характеристике. — Я, как и вы — человек. Только дом мой не здесь. Я…
— Молчи! — отмахнулся Епимах Василич. — Не надо мне того знания. Где живешь, откуда явилась — все-равно. Да и подслушать могут. Пока я беспамятным валялся, сюда всякие совались. Запасы разграбили. Треньку с Фенькой извели.
Мельник горестно вздохнул и признался:
— Оскоромился я, матушка. Без защиты остался. Она только глянула — топор из рук так и выпал. Да в воду канул. А мне без топора нельзя! Его прадед-кузнец выковал! Мастерство и силу вложил! Прадед, было дело, и чертей подковывал. Перековывал голоса. Сковороду для полуде́нницы делал. Для лешачихи гребень справил из железа. Так леший в уплату за то тайные поляны с ягодами да грибами открыл. Помню, маленькими с прабабкой туда ходили…
Впечатлившись умениями мельникового прадеда, Дуня помолчала, а потом осторожно уточнила:
— А кто на вас глянул-то?
— Она. Беломойка. Водовик её подослал. Вся в белом, волоса длинны, одежа срамо́тна! Глянула и рукой — раз! Взмахнула перед носом. Я от неожиданности топор возьми и оброни! И прямиком в домовище! Беломойка расхохоталась — и следом прыгнула. А на меня подвий налетел! Семена мутника принес. Это уж от младшо́го. И сразу помутнело в голове. После — ничего не помню. Пустота. Красное только перед глазами рдело, и рвало в голове, драло когтями!
Мельник закашлялся, схватил кувшин и шумно прихлебнул воды.
Пока он пил, Дуня пыталась восстановить в голове последовательность с ним случившегося. Некая беломойка, подосланная водяным, поспособствовала потере топора. Так. А домовище… не домовина ли?
— Омут. — тут же всплыла в голове подсказка. — Домовище — омут, в котором живет водяной. Подвий — заговоренный вихрь…
— Младшо́й, мизгире́к, порчу на меня наслал. — Епимах Василич в сердцах бахнул опустевшим кувшином об стол. — Семена мутника обшептал и по ветру пустил.
— Мутника?
— Болиголова!.. Семена его колючи, пролезли в голову и давай рвать! Давай терзать! Совсем было умучили, ты в самый раз подоспела.