— Дразниться удумал? — негодующе взбулькнул старикашка. — Не погляжу, что меченый — напущу на тебя русалок!
Эта мысль, видимо, очень ему понравилась: заквакав лягушкой, водяной принялся шлепать по воде ладонями и подсвистывать.
Почти сразу, откликнувшись на зов хозяина, из-за водорослей потянулись русалки.
Они ничем не напоминали описанных в книгах и изображенных на картинах призрачных прекрасных дев: высокие и низкие, худые и толстые, со спутанными нечёсаными волосами все как одна имели рыхлую синюшную кожу и мертвые пустые глаза. Растянув в улыбке безгубые лягушачьи рты, русалки дружно повернулись к Монаху и завели бессловесную монотонную песнь. По мере того, как нарастал звук — усиливалась и боль, отдающаяся от шрама в голове.
— Уйми своих красавец, хозяин, — не выдержал Монах. — Не в опере же! И вообще — мне больше по нраву танцы.
— Будут и танцы! Они поведут, ты подхватишь. Кхе-хе-хе… — водяной почесался и махнул русалкам. — Потешьтесь, бабоньки. И меня потешьте. Давно ко мне людишки не попадали. Заскучал…
— Ты это прекрати, хозяин! — заподозрил неладное Монах. — Я сюда не танцевать пришел.
— Сперва потанцуешь. Потом — защекочут… — продолжил ворковать водяной. — Прислуживать мне станешь. Прежние-то служки почитай полностью разложились.
— Погоди, хозяин! Дело у меня к тебе! — заторопился Монах, но русалки оттеснили его от водяного, потянулись к лицу холодными пальцами с отслоившимися ногтями, принялись дергать за волосы и щипаться.
— Наш, наш, нашшш… Будешь с нами, с нами, с нами!..
Защитная опояска с хевсурским узором против них почему-то не сработала, и Монаху пришлось отбиваться прутом. С противным чавканьем тот ударялся о лица и тела, и по сторонам брызгало вонючим: ошметками кожи, кусочками полусгнившей ткани, размазанными от ударов белыми личинками.
Несмотря на понесенный ущерб, утопленницы не отступали, и тогда на помощь Монаху пришла свитая Агашкой из соломы куклеха. Выскочив из корзинки, задорно завертелась юлой, замелькала среди водорослей, удаляясь все дальше, и русалки потянулись следом, потеряв к Монаху интерес.
Доносящееся со стороны камня довольное бульканье смолкло. Водяной покряхтел, пуская пузыри и милостиво махнул перепончатой дланью:
— Повеселил, меченый. Зарос я ряской от скуки. Нету здесь обчества. Бабы как были дурами, так и осталися. Только и знают, щекотаться, сплетничать да за мельником подглядывать. Болотник, бывает, что захаживает. Но редко… Чего молчишь?
— А что говорить? — передернул плечами Монах. — Я к тебе со всем уважением. С подарочком. А ты сразу русалками затравил!
— Так давай! Давай подарочек! — нетерпеливо заклокотал водяной.
— Э, нет, хозяин. Сначала поговорим. Есть у меня к тебе вопросец.
— Поговорим. — покладисто согласился водяной. — Только ты, дорогой гостенек, по обычаю сперва откушай моей еды да отпей из моей чаши.
Он хлопнул в ладони и скомандовал:
— Подавай, Мамуся!
Тенью застывшая за камнем баба-утопленница отмерла и полезла под корягу.
— Гостеприимство твое известно далеко за пределами мельницы! — отвесил комплимент Монах, про себя лихорадочно соображая, как откреститься от навязанного угощения. — Епимах Василич говаривал…
— И слышать про мельника не хочу! Задери его раки! — вскинулся водяной. — Какой год жертву нормальную принести не может. А обещался!
— Между нами говоря, я его на брехне поймал, — сменил тональность Монах.
— Это на какой же? — выпучился бельмами водяной.
— Говорил, что его прабабка у тебя в омуте прижилась. И будто бы первейшая пряха, даже из обычной паутины может полотно выткать.
— Так и есть. Не сбрехал Епимах. У меня его прабабка. Сперва за русалками следила. Теперь уж не выходит. Одряхлела.
— Откуда не выходит?
— Да из норы. И полотно при ней. Паутинное.
— Не верю, хозяин. Ну какое полотно из паутины? Ее только коснись — разорвется. Не может такого быть.
— А я говорю — может! — водяной притопнул тонкой ногой и покачнулся. — Так и быть. Сведу тебя с ней. Пущай покажет мастерство. Но сперва — поешь!
Мамуся как раз показалась из-за коряги, держа перед собой сплетенное из стеблей камыша подобие подноса с выставленной по середине деревянной чашей. Позади нее вперевалку брела черепаха, на панцире которой помещался поддон побольше. Две юркие рыбы крутились рядом, следя за тем, чтобы он не соскользнул.
— Отпей, гостенек, медовухи! С моей пасеки медок! От моих пчел! — похвалился водяной.