Мамуся приблизилась, и на Монаха повеяло смрадом разложения. С трудом удержав лицо, он принял чашу и поклонился. Но отпивать не стал — сделал вид, что заинтересовался пчелами:
— Никогда не слыхал, чтобы у водяного пасека была!
— Была — и есть!
— Ой, не верю, хозяин! Ну какие пчелы на дне? Им же простор нужен. Цветы.
— Зачем на дне? На земле! Там и простор, и цветы. Мне один пчеловод должен. Вот медом и отдает.
— Так то, значит, не твоя пасека, а пчеловода! — поддразнил водяного Монах, размышляя как бы незаметно избавиться от медовухи. Под взглядом замершей за спиной водяного Мамуси это было сложно.
— Моя! — провыл водяной. — Кукушку я дал! Подсказал, как в отдельной колоде её держать, чтобы никто не прознал да не увидал. За ней и рой прилетел да прижился. С тех пор дело и пошло. Мед поровну делим. Он не приторный. Почти не сладкий. И соты глазу отрадные — без крестиков, кругляшами.
— Чудеса! — восхитился Монах. — Что за кукушка такая волшебная?
— Тебе зачем? Тоже договор заключить хочешь? — оживился водяной.
— Просто интересуюсь.
— Пей лучше медовуху. Чтобы до донца! Закусывай жабьей икрой. Пробуй раков! Хро́мый Петро́за ними на дальнюю речку ходил. В Гнилуше большие водятся, хвостища в полруки! И пиявок принес из Глухого болота. Сочных. Отъевшихся. Ткни — кровушка так и брызнет. При нем бесовки их снимали с охотника, что в топи увяз. Дааа… Болотнику веселее живется — у него и жены справные, и анчуток в услужении целый рой. И народец в лес все время похаживает да на болото забредает…
Водяной пригорюнился. Колпак из куги съехал на глаза. Пока он поправлял его с помощью Мамуси, пока жаловался на отсутствие помощников, Монах незаметно выплеснул медовуху в заросли невысоких курчавых водорослей и отер губы, выразительно причмокнув.
— Один только помощник и остался. — сетовал водяной, выдирая из бороды запутавшуюся рыбешку. — А сколько их было! Пальцев не хватит перечесть! Кто сам тонул. Кого-то лихие людишки на дно отправляли. Да и я караулил в камышах, за ноги утаскивал к себе. Да… были, да все выслужились. А новых нету. И мельник договор не исполняет!
— Спасибо, хозяин! — Монах выразительно прокашлялся и поставил пустую чашу на дно. — Хороша твоя медовуха.
— А я говорил, что хороша! — довольно проквакал водяной. — Чувствуешь, как в голове взыграла?
— Не то слово, хозяин, — усмехнулся Монах и выразительно провел рукой по макушке.
— Теперь раков ломай да пробуй. В хвостах мясо сладкое, белое!
— Сварить бы их, — Монах покосился на поддон, где копошились черные крупные раки.
— Да где ж ты тут сваришь? И зачем? В сыром виде завсегда вкуснее.
— Может и вкуснее, — не стал спорить Монах. — Уговорил. Попробую. Но только после того, как покажешь чудо-пряху!
— Да на что там смотреть… — досадливо скривился водяной. — Но раз обещал — что ж, покажу. Отведи его к яме, Мамуся.
Утопленница послушно побрела сквозь водорослевый лес. Монах продирался следом, стараясь держать дистанцию и удивляясь с какой легкостью Мамуся лавирует среди упругих плотных стеблей.
Они шли недолго — до круглого лаза под берегом, вход в который почти зарос незнакомыми водяными растениями-метелками. Махнув в сторону лаза, Мамуся плюхнулась в ил и застыла. Монах обрадовался, что она останется снаружи — он уже едва выносил распространяющий от утопленницы запах разложения.
Узкий короткий тоннель окончился небольшой пещерой. Внутри было зябко и практически темно. Лишь от стен распространялось слабое фосфоресцирующее свечение — там наросли гроздьями странные шарики, отдаленно смахивающие на ягоды винограда. В углу на плетенном коврике сидела сморщенная древняя мумия в платке и длинной грязной рубахе. С шеи уныло свисал вылепленный из глины колокольчик — считающийся надежной защитой от нечисти оберег.
Прабабка мельника разительно отличалась от прочих утопленниц. Маленькая, скрюченная, иссохшая до костяка. Остатки коричневой кожи лохмотьями свисали с черепа, глаза давно выели раки, нос ввалился, желтые отлично сохранившиеся зубы казались огромными на контрасте с маленькой головой.
Появление Монаха она восприняла равнодушно. И он, прежде чем заговорить, прошелся по пещере, пытаясь разглядеть в полумгле что-нибудь интересное. Несколько плоских камней, пучки буро-коричневых водорослей, скорлупки от раковин, мелкие косточки, смахивающие на куриные, лежащая на боку бочка без дна из позеленевшей древесины с выглядывающими изнутри истлевшими кусками чего-то непонятного не привлекли его внимания. Разве что заинтересовало деревянное веретенце, особняком торчащее из ила. Но когда Монах наклонился за ним — позади проклацало предупреждающе: «Не… трожь!»