Голосок продолжал стенать, не обращая внимание на их возню. Монах тоже услышал его и, показав Дуне, чтобы оставалась на месте, полез в глухую вонючую темноту. Послышалось чертыхание и грохот. И следом — тихий испуганный писк.
— Что там? — шепнула Дуня через ладонь, пытаясь хоть как-то отгородиться от вони.
— Не что, а кто! — подтянувшись на руках, Монах тяжело плюхнулся рядом и извлек из куртки крошечный трясущийся комочек.
Дуне показалось сначала, что это котенок, но потом она разглядела вытянутую мордочку, смахивающую на козью, с розовыми пенечками-рожками и таким же пятнышком во лбу. В золотых глазах застыли слезинки, шерстка свалялась от грязи. Оказавшись у Дуни на руках, малышка вжалась в нее подрагивающим тельцем и, глубоко вздохнув, затихла.
— Там еще пятеро таких же как она, и, наверное, мать… — Монах отер лицо рукавом.
— Так что же мы сидим! Нужно их вытаскивать!
— Поздно… взрослая особь прикована к стене. Уже начала разлагаться. А рядом вповалку — эта мелюзга… Печальное зрелище…
«Поздно… Разлагаться… вповалку…»
Слова застряли горле, Дуня силилась вдохнуть и не могла.
— Мне… нужно… подышать… — не отпуская комочек, она поползла к выходу, и Монах бережно подхватил обеих и вынес под тихо накрапывающий дождь.
Холодная свежесть постепенно прояснила голову. Разглядывая задремавшее существо, Дуня медленно водила пальцем по шерстке, очерчивала такой знакомый овал пятнышка, трогала маленькие отростки рожек.
Этого не может быть. Нет, конечно же нет! Она не могли повстречаться через столько веков! Марыська просто похожа на эту кроху. Они с ней одного рода-племени.
— Заметила сходство? — Монах подставил ладони под дождь, и когда в них собралось немного влаги, понес к малышке, чтобы попила.
— Она как Марыся…
— Марыся! Марыся! — прочирикало существо, бросив пить и смешно наморщив меховую мордочку.
— Ты еще и разговаривать умеешь? — Монах легонько постучал пальцем по бархатистому носу, и кроха попыталась его куснуть.
— Интересно, как они попали в подвал?
— Какая теперь разница. Главное, что мы ее спасли. Ты ее спас! — Дуня почесала малявку между рожек и спросила Монаха про корзинку.
— Собираешься забрать ее с собой?
— Конечно!
— Надеюсь, не в Замошье? Это может повлечь радикальные изменения в нашем мире.
— Знаю. — Дуня слегка покачала малышку и вздохнула. — Отличным вариантом стала бы мельница. Вот только у меня такое чувство, что туда мы больше не попадем.
— Значит, отнесем в Пергу. Оставим Агаше. Она девка добрая, вырастит малявку как родную.
Словно понимая, что речь ведется о ней, козочка сонно щурилась то на Дуню, то на Монаха, и маленький хвостик приветливо подрагивал.
— Поспи, — Дуня не удержалась и чмокнула ее в замурзанное рыльце. — Все будет хорошо. Ничего не бойся. Мы отнесем тебя в безопасное место.
— Хватит рассиживаться. — Монах встал и деловито огляделся. — Вы побудьте здесь, а я пробегусь по домам, поищу что-нибудь интересное и твои стекла заодно.
— Их здесь нет, — уверенно заявила Дуня. — Я бы почувствовала.
— Все-равно пробегусь. Мало ли. — не дожидаясь ответа, Монах заскочил в дом портуна.
— Не задерживайся, — крикнула ему в спину Дуня. — Я сильно наследила здесь. Мизгирь теперь знает, где нас искать…
— Я быстро! Ты не успеешь сосчитать до десяти…
Но считать Дуня не стала. Поглаживая по шерстке притихшую козочку, задумалась о случившихся в своей жизни переменах, и о малышке, что спокойно сопела рядом.
Глава 12
Осмотром домов Монах остался разочарован.
В деревне портуна не нашлось ни одной занимательной необычной вещицы, лишь отвратительные атрибуты порочного колдовского ремесла: засушенные лягушачьи шкурки и змеиные головы, плохо выпотрошенные трупики неопознаваемых уродцев размеров чуть больше мыши, связки из звериных клыков и когтей, мумифицированная кисть человеческой руки, вырванный у кого-то с мясом четырехсуставчатый синий палец, несколько ножей с ржаво-бурыми пятнами на лезвиях и непонятыми знаками, выцарапанными на костяных ручках.
Ножи Монаха заинтересовали, но брать их в руки он не стал. Колдун запросто мог заговорить их на порчу, не зря же прослыл среди местных портуном. После мощного Дуниного удара он впал в прострацию и только гудел неразборчивое на низкой монотонной ноте. Заподозривший неладное Монах заткнул ему рот засаленной тряпкой, валявшейся среди хлама, и скинул в подпол. Веревки разматывать не стал, наглухо захлопнул крышку и притоптал ее для надежности: