Заходящее солнце окрасило развалины алым. Дуня смотрела на печальные следы разрушения, а перед глазами вставала иная картина — речка с перекинутым через нее мостом, мельница, сложенная из потемневших бревен, мерно крутящееся колесо, тихий плеск воды.
От речки осталось заросшее ряской озерцо, от мельницы — несколько гнилых бревен, почти неприметных среди кустарника и деревьев. От избы чудом сохранилась одна стена, сплошь увитая неизвестным Дуне вьющимся растением. Крепкие стебли лианы перекинулись и на кусты, и на проросшие сквозь остатки фундамента деревья, и кто-то, наверное, сам овертун, оборвал несколько плетей, устроив что-то вроде прохода.
Дуня шагнула туда с затаенной надеждой, и разочарованно выдохнула при виде заросшего травой прямоугольника, крышей которому служили кроны деревьев, а стенами — стволы и несколько прогнивших бревен.
Время уничтожило все. Давно сгинул мельник и его обретенные помощники. Нет больше в озере водовика, и русалок во главе с Мамусей…
Горло сдавило спазмом. Сделалось обидно и горько, словно Дуня потеряла дорогих сердцу людей.
— Как грустно смотреть на все это… Епифан Василич был хорошим человеком и хорошим хозяином. И умел чаровать.
— Епифан Василич? Ты знала мельника?
— Знала. Я же бывала здесь… — Дуня поняла, что дрожит и обхватила себя за плечи, пытаясь согреться.
— Вот, возьми! — овертун стащил пристроенную на ветке цветастую тряпку, при ближайшем рассмотрении оказавшуюся платком, встряхнул и протянул Дуне.
— Откуда здесь платок?
— Не знаю. Валялся в подполе…
— Подпол сохранился⁈
— Как сказать. Осталась яма, там в углу. Я прикрыл ее ветками.
— Там был только платок? — Дуня посмотрела в угол.
— Там завалы хламья. Истлевшие мешки, битая посуда, мышиные гнезда в тряпках.
— А топор?
— Топор?
— Да. У мельника был особенный топор! Он давал власть над водовиком, помогал охранять это место.
— Ты правда была в прошлом?
— Была. Попала туда через зеркало.
— Это как? — синий глаз овертуна удивленно распахнулся, и Дуня кратко пересказала свои приключения, не упомянув лишь о богинке и о родстве с мизгирем.
Оборотень слушал молча, не перебивая, и задал всего один вопрос:
— Ты ищешь здесь его? Монаха.
— Да. Он попытался отвести от меня неприятности и… пропал!..
— Сиротинушкой меня оставил! Была при хозяине, а стала сама по себе… — просипела самобранка жалостно и вдруг пожаловалась на холод. — Вы бы что ль костер запалили! Все косточки ревматизмом свело!
— Я… не люблю огонь… — нехотя признался овертун. — Но если вы хотите…
— Хотим. Пожалуйста. — Дуня кивнула, и он вышел в ночь, пообещав собрать что-нибудь подходящее для розжига.
— А оборотень ничего муЩина. — мечтательно вздохнула скатерка. — Чем-то на хозяина похож. Только голос погуще, попредставительнее.
— Не похож!
— Да ладно! Такой же порядочный, как и хозяин. Вон как с тобой любезно разговаривает. За дровами побежал. А мог бы — ам — и съесть! Не подавиться.
— Оборотни не едят мяса.
— Еще как едять. Голод и не то сделать заставит. Но наш-то точно не ел. Потому как хочет в себя возвернуться.
Наш.
Дуня усмехнулась. Самобранка явно была очарована овертуном. Со своим отношением к оборотню Дуня еще не определилась. Было в нем что-то особенное, во взгляде может быть, или в голосе. Что-то необъяснимо притягательное — и от того немного тревожащее.
— Я, знаешь, хочу по окрестностям порыскать, сообразить вам съестного. Ты расстели меня на земле и помолчи. — неожиданно попросила самобранка. Дуня выполнила просьбу, а потом запоздало подумала о том, что нужно оградить развалины защитным ритуалом. Если мизгирь бродит ночами, то может заявиться и сюда. Дуня не сомневалась, что он с легкостью почует ее и придет, поэтому решила подготовиться к возможной встрече. Овертун обмолвился, что позаботился о защите, но лучше подстраховаться.
Пепел можно будет взять из костра, заклятку — придумать. И хорошо бы еще проверить в подполе — не осталось ли травы от мельниковых сборов. Хотя что там сохранится за столько-то веков!
Дуня вздохнула, вспомнив, как врачевала мельнику головную боль, напущенную мизгирем, как помогала вызволить от водовика его топор. Вспомнила и Липовну, угощавшую ее пареной репой, и щурка Паисия с бородой, заплетенной в косички. Где-то они теперь? Сгинули вслед за мельником или перебрались в какой-то другой дом?
Печальные размышления прервало сердитое бурчание самобранки. На повлажневшей скатерке проявилось несколько снулых рыбешек и пяток здоровенных, грозно шевелящих усами раков.