Костер почти прогорел, темнота неподвижно висела в воздухе, больше не потревоженная красноватыми бликами пламени.
С озера доносились всплески, бормотание и глуховатые смешки.
— Русалки вечерять выбрались. Скоро петь начнут. Ты бы уши заткнула. Или ведьме их чары безопасны? — овертун оглянулся от проема.
— Я им подпою, если что, — невесело пошутила Дуня, подходя к нему. — Но прежде защиту на развалины поставлю. От мизгиря, и вообще.
— Они и так под защитой. Я ж говорил.
— Одна защита хорошо, а две — лучше…
— Не пройдет сюда мизгирь. Русалки могут, да. Но ты их вроде не боишься?
— А ты?
— Мне привычно. Много раз с ними вечерял… — овертун поднырнул под разросшуюся арку из плюща, и его тут же окружили расплывчатые, чуть подсвеченные зеленым силуэты.
Дуне сразу расхотелось выходить из укрытия, чтобы лишний раз не привлекать к себе внимание русалок. Но было поздно — к ней уже ковыляла грузная, раздувшаяся баба, роняя капли воды с истлевших лохмотьев.
— Чур меня! Чур! Чур! — попыталась зачураться Дуня, но на русалку это не подействовало. Запрокинув голову, она взревела по коровьи, потянулась к Дуне пальцами с отслоившимися ногтями.
Не было ни полыни, ни чеснока, ни иголки с булавкой. К сожалению, успел догореть и костер.
Дуня прищипнула обычной травы, принялась катать из нее шарик, бормоча подсказанный памятью приговор:
— Кругляк качу-катаю, от дому каты откатываю, каты, подклады, заклады, приклады, глазье укосное, рванье прикосное, все беды, все напасти, всякое зло: ведьмино наваждение, злое помышление, порчу, заразу, духа нечистого, колдуна прохожего, лиха заезжего. А с ними и тебя, русалка-водяниха! Что пишу, то не сотру, пишу навек дому оберег. Аминь!
На последнем слове Дуня швырнула комочек русалке под ноги, и та, запнувшись, встала. Недовольно загудев, принялась ощупывать воздух перед собой, стараясь найти лазейку в защите.
— Чего здесь забыла? Иди уже к своим, — появившийся из темноты овертун потянул русалку из проема. Та покачнулась и, позабыв про Дуню, послушно поволоклась в сторону раздающегося с озера гиканья и ржания.
— Спасибо!
— За что? — искренне изумился оборотень, оттирая перепачканную слизью лапу о траву. — Ты и без меня с ней сладила… вот… прими листья…
Под довольное лопотание самобранки он протянул Дуне собранный букет из широченных сочных лопухов.
— Ну, наконец-то! Какая ты, Евдокия несобранная да медлительная! Завертай скорее рыбу да закапывай в золу, пока еще жар держит.
Дуня быстро и ловко обернула листьями каждую рыбешку и, пошерудив палкой в костровище, уложила их рядком, перемежая начинающими засыпать раками.
— Углей поверх нагреби! — последовало очередное ценное указание от скатерки, и Дуня послушно нагребла «углей».
Овертун с интересом наблюдал за ее действиями, но помощи не предлагал.
— Как ты смог выставить защиту от мизгиря? — Дунин вопрос застал оборотня врасплох. Поворчав, он все же решил признаться:
— Не выставлял я. Защита уже была.
— Хочешь сказать, защита осталась после… после Епифана Василича?
— Про ту защиту ничего не знаю. Нынешнюю выставила она.
От вложенной в последнее слово ненависти Дуня вздрогнула. Переспросила непонимающе:
— Кто она?
— Не надоело притворяться? — рявкнул овертун в ответ. — Развалины чарами оплетены, от всех скрыты. А ты легко их нашла!
— Я не притворяюсь! — возмутилась Дуня. — Меня сюда привел клубок! Ты знаешь об этом!
— Кровь к крови… — овертун смотрел на Дуню исподлобья. — Тебя кровь пропустила. Вы с ней одной крови!
— Одной крови… с ней?..
Дуня вспомнила женскую фигуру, которую видела в зеркале… Вспомнила наставление и о том, что ей нельзя встречаться с прапрапра…
Богинка⁈ Неужели, она заточила здесь овертуна?
— Я привязан к этим развалинам. Брожу возле них. Далеко не могу уйти.
— И как давно привязан?
— Не помню. Не знаю. Сначала пытался считать, потом перестал.
— Но — почему она тебя привязала? Что ты ей сделал?
— Любви моей добивалась. Да разве можно полюбить… такую? — овертун обхватил башку лапами и захрипел. — Как вспоминаю про нее — внутри принимается скрести! И зверь… зверь просыпается! Уходи! Убирайся, пока я…
Он рухнул на четвереньки, заревел так громко и жутко, что русалочьи голоса у озера смолкли.
— Горящей головней ткни ему в ряху! — неожиданно спокойно предложила самобранка.
Но Дуня предпочла иной способ — выставила вперед ладони, представила как от них тянутся крепкие нити, как оплетают изготовившегося к нападению монстра.