— И мельнику по силам! — немедленно встрял щурок. — Епимах Василич выдюжил бы!
— Хозяин-то? Выдюжил. — согласилась Липовна и чуть сдвинула от углей потемневший пахучий отвар.
Пока он остывал — самобранка развлекала всех анекдотами, над которыми похохатывал только щурок. Овертун храпел, Дуня думала о предстоящем походе, Липовна смотрела на тлеющие угли и вспоминала прошлую жизнь.
— Эй, публика! Вы че такие кислые? — скатерка оборвала очередной анекдот на полуслове. — Я бенефисю перед вами без устали. А в ответ — тишина! Где продолжительные аплодисменты? Где одобряющие возгласы? Где крики браво, наконец⁇
— Браво-о-ооо… — тихонечко подхватил щурок. — А что это за браво такое?
— Одобрение моему таланту! Выражение восторга и поклонения! Все! Контора сворачивает дела! Спектакль завершен!
— Спасибо… — поблагодарила вредную тканьку Дуня, но та заявила, что одним «спасибом» не отделаются и потребовала страшилок, чтобы «держать в тонусе нервишки».
— Тебе их в жизни не достает? — поворчала Липовна. — Было время — много я баек знавала. Почти все теперь запамятовала.
— Про иглу расскажи! Или про клубок! — попросил Паисий. — Как ведема клубком обратилася, а ее и тогось!
— Давай, давай, бабуся. Потренируй память! — промурлыкала самобранка. — Что там было с клубком?
— Ведема, Кособочка, над лесом жила, на самом краю деревни. — завела Липовна, никак не среагировав на «бабусю». — Прикосила она. Много вреда хресьянам доставляла. Прикос он вроде оговора. Одумают человека. Оприкосят. Вроде болезни нашлют или чего похуже. Так та ведема много кого оприкосила. И все молча. В голове — не на словесах. Увидит кого — и давай нахваливать про себя. А человеку от того — худо!
— Порчельники еще бывают. Хомутники. Те страшнее! — Паисий ворошил косички на бороде. — От хомута тело так и горит! Так и рветь! Мне один знакомец сказывал.
— Вот сам и сказывай, ежели страшнее! — осерчала Липовна. — Чего без дела перебиваешь?
— Молчу, молчу! Прости, кума. Сказывай сама про ведему-то.
— Да все уж почти сказала. Портила Кособочка людей. Специально у забора станет — и ждет. Когда мимо пройдет баба или мужик. А то и ребятенок пробежит. Для нее ишшо лучше! Каждого глазами вслед провожала. Последней девицу сглазила — крепкую, румяную, первую невесту на деревне! Та пришла в хату белее известняка! Глаза подкатила и бряк на печь. Так остолбенелая и лежала, пока… Ну, вы поняли… — Липовна вздохнула. Поправила сползший с плеч платочек.
— А дальше-то что? Не отомстили за девицу? — самобранка зевнула.
— Дальше подсказал ее мамке один знающий мужичок, как с Кособочкой поступить. Велел ночью по деревне пройти, а как покотится следом клубочек — поднять его да в кузне железным гвоздем к стене и приколупатить. Ну, она так и сделала. Отдала клубок кузнецу. А на утро в кузне Кособочку и нашли. Кузнец ее за губу к стене приколотил. Да. Они, кузнецы, много чего умеют. И болезни врачевать, и свадьбы устраивать, и ворожить, и нечисть отгонять. Права я, батюшка-овертун?
— Ммм? — овертун только башкой мотнул — мол, не знаю. И, потянувшись, поднялся и вышел. Дуня поколебавшись, выбралась следом и задрожала от свежей утренней сырости.
Растекающийся от озера туман притупил звуки. Сквозь него отдельными фрагментами проступали деревья, и полосами тянулся бледный розоватый свет.
— Не дрожи… — овертун обнаружился позади, и Дуню тут же окатило жаром.
— Я не дрожу. — покраснев, она резко отстранилась. — Просто пытаюсь понять, в какую сторону нам двигаться?
— Спроси у забавнышей своих. У Липовны с Паисием.
— А чего спрашивать? Чего спрашивать? Сами пройдем и вам доведем! — тряхнул косичками высунувшийся из развалин щурок. — И самобранку прихватим.
— Далась тебе эта самобранка. — фыркнула Липовна и потянула носом воздух. — Хорошо пахнет. Весной! Когда собираться, ведемушка?
— Сейчас туман рассеется — и пойдем.
Скатерка заикнулась про завтрак, но ее не поддержали — Дуня хотела поскорее забрать топор и возобновить поиски Монаха.
— Хозяина искать — только ноги ломать! — ворчала самобранка из кармана Паисия.
Остальные в молчании продвигались среди разлапистых сосен и елей, и чем дальше углублялись в лес, тем он становился глуше и темней.
Паисий временами указывал то на отслоившуюся кору на сосне, то на огромный задубеневший нарост гриба-трутовика, то на протянувшиеся по стволу шрамы от когтей какого-то зверя.