Сознание поплыло куда-то, и перед ней возникла косматая сгорбленная тень, забормотала отрывисто: «наследила, найдет, придёт! наследила, найдет, придёт, не отстанет!»
— Кто… придёт? — Дуня не расслышала своего вопроса.
Но богинка поняла, потянулась к ней, заговорила плаксиво:
— Была детка, да забрал! Нету больше детки-и-и! Нету доченьки-и-и!
— Не смотри на нее! — завопил внутренний голос, и Дуня уставилась на траву, а тень склонилась совсем низко, дохнула в лицо прелыми листьями и перегноем: «Из-за тебя поднялся! Ты виновата! Ты! Ты! Ты!!»
— Ведемушка! — голос Липовны выдернул Дуню из видения. — Готов костерок. Идем к нему. Обопрись на меня.
— Сама… — Дуня встала на четвереньки да так и доползла до огня.
Посидела, согреваясь и разглядывая яркое веселое пламя. А потом со вздохом поднялась. Задрала подол платья, потрясла над огнем, забормотала совершеннейшую заумь:
— Батюшка-огонь!
Матушка-искра!
Как вы жжете-палите
Лес густой,
Так сожгите-спалите с меня
Страхи и уроки,
Призоры-переполохи!
Щипоту и ломоту!
Худобище и озёвище!
С буйной головы!
С тела белого!
С платья длинного!
Сожгите-спалите!
Все в прах обратите!
Пламя взвилось, почернело, послышался громкий треск и будто бы вой.
Дуню с ног до головы окатило волной жара, и когда он спал — пришло облегчение.
— Одежу бы еще в костер! — бубнила сзади Липовна. — Боюсь, не все перетряхнула с подола!
— Сожгла бы. Не жалко. Но в чем я тогда останусь?
— Эх, правда твоя! Тогда вот что — дымом еще себя умоешь. И Монаха своего тоже. Слышь-ка, кузнец-молодец? Наломай веток мозжухи. За мельницей его много наросло.
Овертун поворчал недовольно, но отправился за ветками. А Дуня, наконец, подошла к лежащему на траве Монаху, присела возле него, вглядываясь в заострившиеся неподвижные черты. Легонечко коснулась бледного лба и тут же отдернула руку — кожа Монаха была ледяной и влажной.
— Его нужно согреть! Поскорее! — Дуня попыталась подтащить Монаха поближе к костру.
— Оставь его. — проворчала Липовна. — Умоешь дымом — он и отогреется.
— А меня умыть? — подала голос самобранка из кармана Паисия. — Слыхивала я, что мозжухин дым молодость возвращает! А ну, вынай меня, бородач!
— Умою и тебя. Не кричи. Только сомневаюсь, что дым молодость вернет.
— Дым от мозжухи отгоняет тьму и зло, отгоняет нежить… А если ветки вощиной обернуть… — начала было перечислять Липовна, но тканька ее перебила:
— Ты слышишь меня, Евдокия? Я требую для себя дымного омовения! Можжевеловый дым для красоты очень пользителен! От Вересухи передается, надолго остается!
— От какой Вересухи? — Дуня аккуратно стала пристраивать ветки на прогоревшие до углей дрова.
— Такой! Вересуха под вересом обитает. Можжевельник не только мозжухой, но и вересом раньше называли. И вот на Купалу выходит из-под него Вересуха и начинает парней сманивать. Вся из себя красавица — золотые волоса до пят, глаза зелены, губы что вишни… Парни от ее красоты прямо ума лишаются. Ну, и пропадают после. Вересуха их жизненные соки выпивает!
— Упыриха что ль твоя Вересуха? — Паисий вытащил скатерку из кармана и разложил подле костра.
— Сам ты упырь! — возмутилась та. — А то не знаешь, что упыри из людей получаются? Вересуха — нечистая сущность.
— Брехня все. Бабкины сказы. Не слыхали мы про такую!
— Бабкины? Бабкины⁇ — пронзительный голос самобранки взвился под облака. — Это я-то бабка⁇!
— Да не ты, а энти… которые сказы придумали… — смутился щурок.
— Энти… — передразнила его скатерка и вздохнула. — А я ведь тебя за приличного приняла. Все вы, муЩины, одинаковы!
— Да я ж не хотел! Ты не так поняла… — принялся оправдываться Паисий, и Дуня перестала прислушиваться к их болтовне.
Можжевеловые ветки занялись тотчас, пламя скользило между ними, рассыпая по сторонам золотистые искорки.
— Торопись, ведема! — шепнула Липовна. — Мозжуха долго не горит!
Дуня кивнула и осторожно подчерпнула смолистый дымок ладонями. Сначала отерла им руки, потом — омыла лицо, прошлась по волосам, ногам, и, наконец, платью.
— От усталости, от бессонья, от хворобья да недобрых хвостов-прилипал, от призоров до озёвов, от худого глазу… — бормотала позади кикимора, а язычки пламени помаргивали и трепетали, постепенно одеваясь в серый пепел.
Завершив свое импровизированное омовение, Дуня принялась «обливать» дымом и Монаха, с радостью подмечая как постепенно розовеет его кожа и бледнеет шрам. Она даже заметила едва уловимое движение ресниц, и затормошила, позвала: