— Ох, хозяюшка, — укоризненно качнула головой коза. — Обращение же во сне случилось. Ты ж сама про видение сказывала. Богинка на него спящего шкуру медвежью набросила. Значит, со спящего ее нужно и стянуть!
— А мак… откуда у вас мак?
— Метелочкой твоей намели пакетик. Мы ее сейчас мало используем. Бережем. Так, по мелочи кой-чего попросим, и все.
— Как же я не додумалась, что обряд нужно проводить над спящим?
— Прослушала ты, хозяюшка. А ведь мы обсуждали! Этот тебя безо всякого маку одурманил! О-охх…
Одурманил… Точно одурманил!
А она, дурочка, намечтала себе лишнего! Решила, что нравится ему!
Дуня поставила чашку и оперлась на стол. Ноги противно подрагивали, глаза заволокло слезами.
Как же она так повелась? Как поверила этим ложным знакам внимания?
Как смогла настолько раскиснуть⁇
— Хозяюшка… — Марыська осторожно лизнула Дунину ладонь. — В бане готово все. Хавроний за тобой кулишонка прислал.
— Да. Сейчас буду. — Дуня кивнула застывшему на порожке крошечному бесенёнку.
— Мы все пойдем, поддержим тебя. Поликарп Иваныч с мышухой уже там.
— Не надо. Ждите меня здесь. Не волнуйся, Марыся. Я справлюсь. Я сильная.
Дуня провела своим ведьмовским ногтем по ладони и сцедила в молоко потянувшуюся ниточкой кровь.
— Хватит, хозяюшка! — Марыська отодвинула чашку из-под Дуниной руки. — Иначе ведь не отлипнет от тебя!
— Не отлипнет — отворотом отвяжу. — Дуня подула на ладонь, останавливая кровь. А потом взяла чашку и вышла.
В бане было не продохнуть от жара. От порожка к Дуне сразу бросились жиганята, ухватили за платье, повлекли к отсвечивающей красным каменке.
Там на полу лежала навытяжку мохнатая туша. Голова овертуна была скрыта под платком, лапы раскинуты.
Как же я стану его поить? — в смятении подумала Дуня, а сзади проскрипело нетерпеливо:
— Заждалися, хозяйка! Пора!
И завело нараспев:
— Поверну-покручу! Коло оборочу!
Жиганята рассыпались вдоль туши, ловко и быстро перевернули овертуна мордой вниз и сразу же вернули обратно. Среди них в дымном чаду Дуне привиделись борода Поликарпа Иваныча и торчащий щеточкой чубчик мышухи. А голос позади все продолжал гудеть:
— Заберу из ино, в Явь закину!
Скорее механически, чем осознанно Дуня склонилась над приоткрытой пастью оборотня, принялась медленно переливать из горлышка окрашенное ржавым молоко.
От пота щипало глаза. Рука тряслась. Дуня боялась, что овертун захлебнется, что часть молока не попадет внутрь. Она старалась изо всех сил, а сзади над ухом колоколом надсаживался баенниик:
— Сброшу-скину прежнюю личину! От шкуры освобожу! В истинный облик верну!
— Режь! — баенница сунула Дуне остро заточенный нож на длинной деревянной ручке.
— Но…
— Режь!!
Овертун шумно выдохнул и заворочался, и жиганята навалились ему на лапы, пытаясь удержать в прежней позе.
— Режь!!! — голос банницы сорвался на визг. — Промедлишь — не успеешь!
— Я не могу! Нет! — Дуня завертела головой, отказываясь, и сильная банникова лапища обхватила ее запястье, завела руку вверх и с размаха опустила.
Нож ткнулся в грудь овертуна, заскользил вперед, с усилием продираясь сквозь мех. Лопнувшая шкура распахнулась по сторонам словно полы тяжелой шубы, и внутри обнаружился голый, весь покрытый перьями человеческий торс! Узор был нанесен настолько искусно, что Дуня не сразу распознала в нем татуировку.
— Держись, соколик! — банник ухватил овертуна за бока и выдернул из шкуры. Тот вскрикнул пронзительно, по птичьи, завертел головой и, распахнув глаза, слепо уставился на Дуню.
— В-веточка… ветка… — рука в браслете потянулась к ней и опала. — Ветка-а-а…
Синие глаза подкатились. Овертун захрипел.
— Держись, соколик! Еще полетаешь! — продолжая бормотать, банник опрокинул овертуна на полок, принялся нахлестывать веником из гибких черных прутьев. Жиганята с остервенением рвали брошенную на полу медвежью шкуру, швыряли клочки в печь и огонь жадно слизывал остатки.
— Боюсь не выдюжим! — банница окатила овертуна душистым травяным отваром, заскребла ногтями по груди. — Сердце молчит!
— Позови его по имени, хозяйка! — проревел банник, отбрасывая в сторону веник. — Имя удержит! Не даст уйти!
— Я не знаю! Не знаю, как его зовут! — в отчаянии Дуня склонилась над кузнецом. Положила ладони ему на лоб, пытаясь передать свое тепло.
— Крови нужно, хозяюшка! — шепнул снизу Поликарп Иваныч. — Видать, маловато ее было в молоке.
— Крови? Крови! Конечно! Сейчас! — Дуня продрала ногтем ладонь и опустила ее на посиневшие губы кузнеца. — Отвернись, откатись, обратно воротись! Отвернись, откатись, обратно воротись! Воротись и останься! Здесь-здесь-здесь!