Желудок Доминик болезненно сжался; в ужасе оттого, что ее может стошнить, она вырвала у Маркуса свою руку и резко отстранилась.
Маркус бросил на нее раздраженный взгляд.
— Что еще...
— Простите, Маркус, я... мне нужно отлучиться.
Не дожидаясь новых вопросов, она поспешила в дальний угол зала, где мерцал значок, обозначающий дамскую комнату.
Почти промчавшись между рядами столиков, она торопливо заперла дверь крошечной уборной и, склонившись над раковиной, рассталась со всем, что съела сегодня на завтрак.
Дрожа и отплевываясь, она старалась не думать о том, что может вообразить себе Маркус, или о том, как будет выглядеть, когда отсюда выйдет. Ноги у нее подкашивались, голова кружилась, на лбу выступал холодный пот.
Несколько минут прошло, прежде чем она нашла в себе силы обтереть лицо влажным полотенцем и пригладить растрепавшиеся волосы.
В затуманенном стекле над крохотной раковиной отражалось белое, как бумага, лицо, помутневшие глаза, искусанные губы. Что ж, тут ничего не поделаешь. К сожалению, Доминик не догадалась взять с собой ни тушь, ни пудреницу, ни губную помаду.
В конце концов, не так уж важно, как она выглядит. Гораздо важнее вести себя так, чтобы он ничего не заподозрил. Ах, если бы вернуть назад случайно вырвавшиеся в машине слова!
С такими мыслями, гордо расправив плечи, Доминик покинула свое убежище. Маркуса она заметила сразу — он сидел за столиком в другом конце слабо освещенного зала. Рядом стояла рыжеволосая официантка с карандашом и блокнотом. Судя по ее широкой улыбке, женщина не особенно торопилась принять заказ у такого видного мужчины.
Доминик села напротив своего спутника, и оба — Маркус и официантка — немедленно уставились на нее так, словно у нее было пятно сажи на носу.
— Вы уже заказали за меня? — поинтересовалась она, старательно разыгрывая безразличие.
Легкое поднятие бровей ясно ответило ей: Маркусу не до заказа — он был встревожен ее внезапным исчезновением.
— Нет, — ответил он. — Выбирайте сами.
Доминик глубоко вздохнула. Рука ее под столом незаметно легла на живот — оставалось только надеяться, что Маркус этого не заметит.
— Имбирный эль, пожалуйста, — попросила она.
Маркус нахмурился:
— Я думал, вы хотите согреться...
— Я передумала. — Взглянув на официантку, она повторила: — Кружку эля.
Кивнув, рыжеволосая девица умчалась. Маркус не отводил от Доминик пристального, задумчивого взгляда, словно увидел в ней что-то новое. Она поспешно отвернулась к окну. Дождь уже лил вовсю, барабаня по толстому оконному переплету; день превратился в унылые сумерки.
— Вас так долго не было, что я уже хотел попросить официантку пойти посмотреть, не случилось ли чего, — сказал он наконец.
Она провела рукой по растрепанным волосам.
— Извините. Мне вдруг стало нехорошо; пришлось подождать, пока это пройдет.
— Вы очень бледны. Доминик, вы уверены, что уже все в порядке? — не отставал он.
В его голосе не было раздражения — только искренняя забота. Доминик сама не знала, почему с заботливым Маркусом ей гораздо труднее иметь дело, чем с рассерженным.
Внезапно глаза ее заволоклись слезами. Уставившись на клетчатую скатерть, она отчаянно пыталась справиться с собой.
— Все будет хорошо, — дрожащим голосом пробормотала она. — Наверно... это из-за стресса. Все эти переживания...
Не могла же она объяснить, что ее тело изнемогает под натиском незнакомых гормонов, что настроение у нее меняется час от часу, то взлетая до небес, то опускаясь в глубины отчаяния, что вот уже несколько недель ее мучают приступы тошноты...
Ладонь Доминик скользнула вниз, легла на чуть выступающий холмик живота. В ее чреве растет новая жизнь. Уже три месяца. И эта мысль наполняет ее одновременно немыслимым счастьем и невыносимым ужасом.
— Если вы нездоровы, нам лучше вернуться в замок.
Шмыгнув носом и обеими руками смахнув с глаз слезы, она подняла голову и отважилась взглянуть ему в лицо.
— Нет, Маркус, со мной все в порядке. Честное слово.
Он откинулся на стуле и скрестил руки.
— Я думал, что знаю вас, Доминик. Выходит, я ошибался.
Она гордо вздернула подбородок.
— Мы не виделись четыре года. Разумеется, я изменилась. Стала взрослой.
Губы его скривились в усмешке.
— А несколько минут назад вели себя как ребенок.