В последнее время я стала слишком много думать. Это раздражало.
Это началось поздно вечером, когда, проснувшись от жажды, я потянулась за стаканом с водой, стоящим в изголовье. Оказалось, не только жажда меня разбудила. Живот ныл, как во время лунных дней, и одновременно его крутило, будто я съела что-то несвежее. Больно и противно. Грета подбежала ко мне, подставила подушку под спину, зажгла свечи, достала карманные часы. Вскоре у меня внутри затихло. Но через короткое время вновь началось. Это находило волнами. Накатывало и отпускало. Затем снова. Вскоре стало понятно, что это настоящие схватки. Я рожаю. Они становились всё длиннее, я не успевала даже толком отдохнуть. Грета предупреждала меня, что процесс небыстрый, но уже рассвело, я взмокла, изнемогла, а это всё не заканчивалось.
«Никогда, никогда больше не буду рожать!», – билось у меня в голове. И вторая мысль: «Скорее бы это всё закончилось!»
А потом Грета, приподняв мою ночную рубаху и осмотрев меня, велела встать и опереться локтями о стол, куда она уже постелила мягкое одеяло. Теперь нужно было тужиться. Временами мне хотелось просто потерять сознание и больше ничего не чувствовать. Я дышала по команде, тужилась по команде. Потом недолго отдыхала. И заходила на новый круг.
– Ты умница, детонька, – повторяла мне Грета, держа меня за руку и поглаживая по спине.
Потом помогла мне лечь и занять правильное положение. И снова потуги, короткий отдых и опять потуги. До этого дня я определённо не знала, что такое боль и усталость.
Поздно взошедгее осеннее солнце робко заглянуло в окно, когда Грета, наклонившись передо мной, радостно сказала:
– Показалась головка!
Я чуть не заплакала, предвкушая скорое облегчение. Но нужно было тужиться дальше. Тут нежданно раздался голос Айрин.
– Ну как успехи? – спросила она, сев в кресло и закинув ногу на ногу.
– Скоро уже родится, – ответила Грета. – Нужна тёплая вода, – она кивнула на таз. – Потом повернулась ко мне: – О, пошло-пошло! Тужься, детонька!
Я уже ощущала это: из меня вылезает ребёнок! Как это вообще?..
Карин пришла с ведром воды, от которой шёл густой пар. За дверью послышались мужские голоса. Среди них был и голос Адама.
Айрин чиркнула по ладони маленьким ритуальным ножом, прошептала заклятие. Все внешние звуки погасли – словно свечи задуло ветром.
Мне казалось, у меня совсем не осталось сил. Но Грета говорила тужиться, и я тужилась.
Не знаю, сколько прошло времени, я застряла в боли, как муха в меду. Но наконец это случилось. Я ощутила, как ребёнок вышел из меня. Грета приняла его и улыбнулась:
– Мальчик, – сказала она.
И тут он закричал. Громко, недовольно. Грета стала обтирать розовое тельце, влажное, в красных разводах, а мне велела потужиться ещё, чтобы вышел послед. Это оказалось уже не так сложно. Всё закончилось.
Я обмякла на постели, расслабила ноги. Взглянула на лежащий в руках Греты вопящий свёрток. Крохотное личико кривилось в возмущённом плаче. Я слабо усмехнулась. Очень понимаю, малыш. Добро пожаловать в этот неприветливый мир. Потом потянулась навстречу, и Грета положила младенца мне на грудь. Он пах нежно и сладко – сливками с малиной и горьковато – молодыми берёзовыми листочками.
– Уолтер… – шепнула я.
Я смотрела, как он неумело хватает губами разбухший сосок, как неловко хлопает ладошкой по груди, и горячие слёзы обожгли мои щёки. Мне стало так хорошо!.. Я всхлипнула и улыбнулась. Теперь у меня есть сын.
14. После
Уолтер родился десятого октября. И только в этот день Верховная позволила мне побыть с ним. Вернее, всего несколько часов утром. Я держала сына в объятиях, а он то с аппетитом сосал грудь, то мирно посапывал. Я целовала его в золотистую макушку, вдыхая неповторимый аромат. Закрывала глаза и оказывалась в ласковой берёзовой роще, залитой солнечным светом. Ах, если бы я и правда могла забрать Уолтера и убежать далеко-далеко!..