— Не хочу. Оставь меня в покое... Прошу тебя, оставь. Не нужно…
Мои слова звучат слабо, как мольба, но внутри я разрываюсь. Хочу, чтобы он ушел — и хочу, чтобы остался. Это пугает до чертиков. Его руки не отпускают, только крепче сжимают, как будто он боится, что я разобьюсь.
— А если я не могу оставить? — отвечает он, отстраняясь чуть-чуть, чтобы посмотреть мне в глаза. В его взгляде — гнев, смешанный с чем-то глубоким, почти больным. — Ты знаешь, что он трахает другую, тебе самой приятно? Он к тебе так относится…
Слова бьют наотмашь. Я вздрагиваю, как от удара.
— Мне все равно, — лгу я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Но он дрогнул.
— Не все равно, — парирует он тихо, но твердо. Его пальцы касаются моей щеки, стирают след от слез. — Ты заслуживаешь большего, Катя. Не этой дряни. Мой брат не любит ничего, кроме самого себя.
Я вырываюсь из его объятий — резко, отчаянно, как будто его прикосновение жжет. Шаг назад, и я упираюсь в раковину. Грудь вздымается, дыхание сбивается.
— Не трогай меня больше! — шиплю я, голос низкий, злой. — Хватит. Просто... хватит.
Он не настаивает, только смотрит — с болью в глазах, которая зеркалит мою. Я разворачиваюсь и выхожу из ванной, не оглядываясь. Ноги несут меня по коридору, мимо гостиной, где все еще слышны приглушенные голоса родственников, смех тети Зины. Я поднимаюсь по лестнице в спальню, которую Алла Сергеевна выделила нам с Иваном — уютную комнату на втором этаже, с большой кроватью и фотографиями семьи на стенах. Закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной и сползаю на пол. Слезы текут теперь свободно, беззвучно. Внутри — каша: вина, желание, боль. Илья прав, но это ничего не меняет. Я замужем. За его братом. И это… это конец всему…
Проходит, наверное, полчаса. Я сижу на кровати, уставившись в стену, когда дверь открывается. Иван входит — высокий, напряженный, с сигаретным запахом в волосах. Его холодный взгляд сразу находят меня. Он захлопывает дверь, и я вздрагиваю от этого звука.
— Что за херня была сегодня? — шипит он сразу, без предисловий. Подходит ближе, нависает надо мной. — Ты вела себя как... как шлюха какая-то. Улыбалась всем, болтала с мамой, танцевала с Ильей. Что ты творишь?
Я поднимаю взгляд, ошеломленная. Его слова — как ножи, впиваются в сердце.
— Я... просто была с семьей... — бормочу, но он перебивает.
— Семьей? — усмехается он зло. — Из-за тебя все пошло наперекосяк. Мои родители теперь будут тащить нас сюда каждые выходные. Ты этого хочешь? Чтобы я торчал здесь вместо работы? И платье это твое — короткое, как у девки с трассы. Неудивительно, что Илья смотрел на тебя как на мясо. Ты специально, да? Чтобы меня позлить?
Каждое слово — удар. Я чувствую, как слезы снова накатывают, но сдерживаюсь. Платье? Оно нормальное, до колен, но в его глазах — всегда все не так. Я слишком, слишком, слишком... Все во мне не то.
— Иван, пожалуйста... — шепчу я, но он не слушает.
— Ты всегда все портишь, Катя. Своим нытьем, своими слезами. Если бы не ты, все было бы нормально. А теперь еще и брат мой на тебя пялится. Держись от него подальше, ясно? И вообще, завтра уезжаем пораньше. Хватит этого цирка.
Он отворачивается, начинает раздеваться, бросая вещи на стул. Я сижу, замерев, с комом в горле. Вина душит — за поцелуй, за мысли об Илье. Но под ней — гнев. На Ивана, на себя, на эту жизнь. Почему я позволяю ему так со мной? Почему не уйду?
Я ложусь на край кровати, спиной к нему, и закрываю глаза. Сон не приходит — только мысли кружат, как вихрь. Илья... Его объятия... Его слова…
Внутри меня — буря, которая вот-вот разорвет меня на части.
8 глава
Я лежу на краю кровати, свернувшись в комок, спиной к Ивану, и слушаю, как он дышит — ровно, спокойно, будто ничего не произошло. В комнате темно, только слабый свет луны пробивается сквозь шторы, рисуя полосы на ковре. В голове крутится его последнее шипение: «Платье короткое… брат смотрит как на мясо… ты все портишь». Каждое слово — как заноза, которую невозможно вытащить. Я пытаюсь заснуть, но сон не приходит. Вместо него — жгучая обида, смешанная с унижением и странным, болезненным облегчением: наконец-то все сказано вслух.
Иван ворочается, потом резко садится.
— Черт, не могу рядом с тобой лежать, — бормочет он раздраженно. — Душно от твоих слез.
Он встает, хватает подушку и одеяло. Я молчу, только слезы тихо текут по вискам в подушку.
— Ваня… — начинаю я тихо, но он обрывает.
— Что еще? — голос ледяной.