12 глава
Клиника пахнет стерильностью и немножко чьими-то духами.
Белые стены, белый пол, белые халаты — все сливается в одно слепящее пятно. Сижу в коридоре на жестком стуле, сжимаю в руках номерок. Иван рядом — держит мою ладонь, поглаживает большим пальцем. Как заботливый муж. Как любящий будущий отец.
Меня мутит. И это не токсикоз.
— Волнуешься? — спрашивает он, наклоняясь ближе. В голосе — нежность, которую я не слышала годами.
Киваю. Не могу говорить. Горло пересохло, в голове хаос.
Он целует меня в висок — и этот жест, который раньше был пустой формальностью, сейчас кажется почти искренним. Почти.
— Все будет хорошо, — шепчет. — Я рядом.
Ты рядом. Впервые за долгое время — рядом. Но почему именно сейчас? Почему нужен был ребенок, чтобы ты вспомнил обо мне?
— Екатерина Соловьева? — медсестра в дверях смотрит в планшет.
Встаю. Ноги ватные.
Иван поднимается следом.
— Я с ней.
Медсестра кивает, и мы идем по коридору — мимо кабинетов, мимо плакатов с улыбающимися младенцами, мимо беременных женщин с округлыми животами. Иван обнимает меня за плечи, и я чувствую его тепло сквозь тонкую ткань блузки. Чужое тепло. Неправильное какое-то…
Кабинет УЗИ маленький, полутемный. Ложусь на кушетку, задираю кофту. Живот еще плоский — ничего не видно, ничего не выдает. Только я знаю, что внутри — буквально бомба замедленного действия.
Врач — женщина лет пятидесяти с усталыми глазами — наносит холодный гель. Вздрагиваю.
— Расслабьтесь, — говорит она. — Сейчас посмотрим вашего малыша.
Малыша. Моего малыша…
Датчик скользит по коже, на экране — серо-черные разводы. Ничего не понимаю в этих пятнах, но врач кивает, что-то отмечает.
— Вот, — говорит она, указывая на экран. — Видите? Это ваш будущий малыш.
Иван подается вперед. Его рука находит мою, сжимает — крепко, почти до боли.
— Это... это оно? — голос у него срывается.
— Да. Примерно шесть-семь недель. Сердце бьется хорошо, ритмично.
Шесть-семь недель. Считаю в голове. Сходится. Проклятье, сходится. Та ночь — полтора месяца назад. Как раз…
На экране мерцает крошечная точка.
Смотрю на Ивана — и вижу слезы. Настоящие слезы. Они катятся по его щекам, и он даже не пытается их скрыть. Этот человек, который никогда не плакал, который высмеивал чужие слабости, который был холоден как лед — плачет.
— Это наш ребенок, — шепчет он. — Катя, ты видишь? Наш...
Киваю. Губы и пальцы дрожат. Внутри — пустота и ужас.
Дальше — анализы, осмотры, бесконечные вопросы. Когда последние месячные? Какие жалобы? Есть ли наследственные заболевания? Отвечаю механически, а Иван стоит рядом и сияет. Буквально сияет — как елочная гирлянда, как ребенок в рождественское утро.
Он шутит с медсестрами. Спрашивает про витамины. Записывает рекомендации в телефон. Несет мою сумку, придерживает двери, подает руку на ступеньках.
Кто этот человек? Где мой холодный, отстраненный муж?
В регистратуре он оплачивает все сам — не дает мне даже достать карту. Улыбается администратору, благодарит врачей…
Выходим на улицу. Солнце бьет в глаза, я щурюсь. Иван берет меня под руку, ведет к машине.
— Может, заедем куда-нибудь пообедать? — предлагает. — Тебе нужно есть за двоих теперь.
— Не хочу. Домой хочу…
Он не спорит. Открывает передо мной дверь — как джентльмен. Сажусь, пристегиваюсь. Он обходит машину, садится за руль. Заводит мотор.
Едем молча. Музыки нет — он даже не включает. Просто смотрит на дорогу и улыбается. Улыбается, черт возьми.
Не выдерживаю.
— Почему? — спрашиваю.
— Что — почему?
— Почему ты так счастлив?
Он бросает на меня быстрый взгляд, снова смотрит на дорогу.
— Потому что ты беременна. Разве этого мало?
— Раньше тебе было все равно. На меня, на наши отношения… на все. А теперь...
Пауза. Он молчит. Потом вздыхает — глубоко, устало.
— Я всегда хотел ребенка, Катя. Всегда. С самого начала. Просто... — он сжимает руль. — Просто не умею говорить об этом. Не умею просить. Казалось, что если скажу — это будет слабость. Дурацкое воспитание, дурацкая гордость. Но я хотел. Каждый день хотел. Представлял, как буду учить его кататься на велосипеде. Как поведу в первый класс. Как он назовет меня папой…
Голос у него дрожит. Он сглатывает, берет себя в руки.
— Это был мой самый большой страх — что у нас никогда не будет детей. Что ты не захочешь попробовать ЭКО. Что я все испорчу. И вот теперь... — он качает головой. — Это как чудо, понимаешь? Настоящее чудо.