Промзона. Ангар. Синие ворота. Череп.
Звучит как начало плохого фильма. Того, где главный герой делает одну глупость за другой и в итоге оказывается в морге.
Завожу машину.
Ангар нахожу не сразу — дважды проезжаю мимо в темноте, пока не замечаю тусклый синий отблеск ворот в свете фар. Краска облупилась, ржавчина проступает пятнами, как болезнь. Вокруг — ни души. Только мертвые корпуса заброшенных заводов — черные силуэты на фоне ночного неба. Битое стекло хрустит под колесами. Где-то воет собака — протяжно, тоскливо.
Место, где пропадают люди.
Паркуюсь. Глушу мотор. Сижу.
Руки на руле. Смотрю на свои пальцы — сбитые костяшки, засохшая кровь в трещинах кожи. Руки программиста. Руки, которые печатают код, а не ломают челюсти.
Что я делаю? Какого хрена я вообще здесь делаю?
Лицо Кати. Ее глаза. Ее слезы…
Выхожу.
Холодно. Ветер пробирает до костей — куртка нараспашку, под ней футболка, мокрая от пота. Пар изо рта. Ноги в кроссовках. Дурак. Собирался на разговор с братом, а оказался здесь.
Подхожу к воротам. Тяжелые, железные, с потеками ржавчины. Стучу — костяшками, тут же шиплю от боли. Стучу ладонью.
Тишина.
Потом — лязг. Щель приоткрывается. Глаза в темноте. Маленькие, колючие. Оценивающие.
— Че надо?
— От Черепа.
Глаза сужаются. Изучают меня — долго, цепко. Лицо, плечи, руки. Взгляд задерживается на сбитых костяшках.
— Первый раз?
— Да.
— Зачем сюда?
— Хочу заработать, — сглатываю.
Смех — хриплый, лающий, неприятный. Будто я сказал что-то невероятно смешное.
— Это хорошее дело, брат, — Ворота приоткрываются шире. Здоровый мужик в кожаной жилетке — бритый череп, татуировки на шее, руки как бревна — оглядывает меня с ног до головы. Медленно. Презрительно. — Неплохо…
— Я боксировал.
— Все боксировали. — Он сплевывает под ноги. — Ты понимаешь, куда пришел?
Стискиваю зубы так, что челюсть сводит.
— Пустишь или нет?
Он смотрит на меня. Долго. Что-то мелькает в его глазах — интерес? Удивление? Уважение к идиоту, который сам лезет на бойню?
Хмыкает. Отступает в сторону.
— Заходи. Но учти — если сдохнешь, мы не при делах. Здесь все добровольно. Ты пришел сам, понял? Сам.
— Понял.
Протискиваюсь в щель. Ворота с лязгом закрываются за спиной.
Внутри — другой мир.
Дым — густой, сизый, щиплет глаза. Пахнет потом, кровью, перегаром, чем-то кислым… Рев толпы — сотни голосов сливаются в один животный вой. Люди — тени в полумраке, лица искажены светом прожекторов. Орут, машут руками, размахивают деньгами.
Круг из старых покрышек в центре. Свет прожекторов — резкий, белый, безжалостный.
Два тела в круге.
Месят друг друга. Без правил, без перчаток, без пощады. Один — здоровый, под сто кило. Другой — поменьше, но быстрее. Кулаки, локти, колени. Хруст. Хрип. Мат.
Тот, что поменьше, падает. Здоровый бьет его ногой в голову. Раз. Другой. Голова дергается, как тряпичная кукла. Кто-то из толпы орет «добей!», другие подхватывают.
Кровь на бетонном полу. Много крови. Темные лужи, свежие брызги.
Сглатываю. Во рту сухо. Сердце колотится где-то в горле.
Страх ползет по позвоночнику — холодный, липкий, первобытный. Тот страх, который говорит «беги». Который кричит «ты сдохнешь здесь, идиот».
Но я вспоминаю Катю.
Ее слезы. Ее дрожащий голос. Ее глаза — полные боли и безнадежности…
Кажется, у меня нет другого выхода.
20 глава
Катя
Абонент недоступен.
Абонент. Недоступен.
Нажимаю «повторить». Снова. И снова. Пока экран не расплывается перед глазами, пока пальцы не начинают дрожать так сильно, что телефон выскальзывает из рук.
Три недели уже прошло. Он… Просто пропал…
Я считаю. Постоянно считаю. Дни, часы — как будто это что-то изменит. Как будто цифры могут заполнить пустоту, которая разрастается внутри меня с каждым днем.
Телефон падает на одеяло. Я смотрю на него и чувствую, как что-то внутри меня медленно ломается.
Где ты, Илья?
Что с тобой?
Жив ли ты вообще?
Утро начинается с тошноты. Как всегда теперь.
Едва успеваю добежать до ванной. Колени больно ударяются о кафель, но мне плевать. Желудок выворачивается наизнанку — спазм за спазмом, пока не остается ничего, кроме горькой желчи и слез.
Сижу на полу. Холодно. Плитка ледяная даже сквозь пижаму. Прижимаюсь лбом к краю унитаза и пытаюсь отдышаться.
Рука непроизвольно ложится на живот. Там, внутри, уже заметный бугорок. Четырнадцать недель. Маленький человек размером с лимон.
— Мы справимся, — шепчу. — Слышишь? Мы справимся.
Не знаю, кого пытаюсь убедить — себя или это крошечное существо, которое ни в чем не виновато…