Рука тянется к трубке — и замирает.
Что я ей скажу? Как объясню?
Третий гудок. Четвертый.
Беру трубку.
— Катюша! — голос свекрови теплый, встревоженный. — Наконец-то! Я звоню-звоню, ты не берешь...
— Простите, Алла Сергеевна. Много сплю. Токсикоз...
— Бедная моя. Как ты себя чувствуешь? Как малыш?
— Все хорошо. — Ложь дается легко. Слишком легко. — Врачи довольны.
— Слава богу.
Пауза. Я чувствую — она хочет спросить о чем-то другом. О ком-то другом.
— Катюша... — голос снижается. — Ты не знаешь, что с Илюшей? Виктор Петрович вчера на работе спрашивал — оказывается, он уволился. Три недели назад написал заявление и ушел. Ничего не объяснил. И телефон не отвечает… И Ваня ничего не сказал…
Сердце сжимается. Уволился. Три недели назад. Сразу после...
— Не знаю, — говорю. И это почти правда. — Мы... давно не общались.
— Странно это все. Не похоже на Илюшу. Он же ответственный мальчик. Всегда был.
Мальчик. Она до сих пор называет его мальчиком. Своего младшего сына, которому уже давно не пять лет.
— Я уверена, у него все хорошо, — вру. — Может, решил сменить работу. Или отдохнуть. Он же много работал в последнее время.
— Может быть... — Алла Сергеевна не звучит убежденной. — Ты позвонишь, если что-то узнаешь? Виктор Петрович места себе не находит. Хоть и не показывает, но я-то вижу.
— Конечно. Обязательно.
Прощаемся. Сбрасываю вызов.
Сижу, глядя в стену. В горле ком. В глазах слезы.
Виктор Петрович места себе не находит. Родители волнуются. А я не могу ничего сказать. Не могу объяснить, что их младший сын пропал из-за меня. Из-за того, что я натворила. Из-за любви, которая все разрушила.
Проходит еще неделя.
Иван молчит. Приходит, уходит, почти не смотрит на меня. Я жду. Каждый вечер — жду. Но он ничего не говорит.
Я не спрашиваю.. Это его условие.
Телефон Ильи все так же недоступен. Я пробую каждый день — утром, днем, ночью. Одержимость? Возможно. Но я не могу остановиться.
Иногда мне снится он. Его голос. Его руки. Его глаза — темные, теплые, полные боли.
«Я вернусь. Слышишь? Я обязательно вернусь».
Просыпаюсь с мокрым лицом. Подушка насквозь мокрая тоже. Сердце колотится, как бешеное.
А рядом — пустота. Холодная, бескрайняя пустота.
На десятый день Ваня ужинает дома. Я приготовила — больше по привычке, чем от желания. Иван ест молча. Я ковыряю вилкой салат, не чувствуя вкуса.
— Нашел твоего... — он запинается, будто слово физически противно произносить. — Нашел его.
Вилка падает из пальцев. Звон металла о тарелку.
— И?
Иван откидывается на спинку стула. На его лице — странное выражение. Удовлетворение? Злорадство?
— Уволился из фирмы отца. Съехал из квартиры, которую снимал. Отказался от всех контрактов.
— Куда?
— Никуда. — Иван пожимает плечами. — Исчез. Растворился. Никто не знает, где он. Ни друзья, ни коллеги, ни даже хозяйка квартиры. Забрал вещи и уехал.
Нет. Нет, нет, нет.
— Это невозможно. Люди не исчезают просто так. Должен быть след, запись, что-то...
— Может, и есть. — Иван берет бокал вина, делает глоток. — Но я не собираюсь копать глубже. Ты просила узнать — я узнал. Он ушел. Сам. Добровольно. Никто его не похищал, не убивал. Просто... — пауза. Улыбка. Мерзкая, торжествующая улыбка. — Сбежал. Как и все маленькие мальчики, которые боятся ответственности.
Слезы. Горячие, злые. Катятся по щекам, капают на скатерть.
— Ты врешь.
— Зачем мне врать? — Он пожимает плечами. — Мне это даже выгодно. Младший братец наконец-то испарился. Не мешается под ногами, не смотрит на мою жену голодными глазами…
— Замолчи.
— Не командуй мне в моем доме.
Встаю. Ноги не держат, хватаюсь за край стола.
— Поздравляю, Катя, — голос Ивана звучит за спиной. Мягкий, вкрадчивый, ядовитый. — Ты его сломала. Довольна?
Ухожу в спальню. Закрываю дверь. Падаю на кровать.
Рыдания рвутся из груди — громкие, некрасивые, животные. Зажимаю рот подушкой, чтобы он не слышал. Чтобы не дать ему это удовольствие.
Ты его сломала.
Может, он прав. Может, это действительно моя вина. Я позволила этому случиться. Позволила себе влюбиться. Позволила ему надеяться…
И Илья ушел…
21 глава
Боль.
Она приходит волнами — накатывает, сжимает, отпускает. И снова. И снова. Бесконечный прибой, который разрывает меня изнутри.
Вцепляюсь в металлические перила кровати. Костяшки белеют. Во рту — привкус крови. Я прокусила губу? Не помню. Не важно.
— Дышите, — голос акушерки откуда-то издалека. — Глубокий вдох, медленный выдох. Давай, моя умница.