Молчу.
Что сказать? Как объяснить?
— Я вижу, — продолжает она. — Как он с тобой… Как смотрит. Вернее — как не смотрит. Я его мать, Катя. Я знаю своего сына.
Сглатываю. Комок в горле.
— Он... изменился…
— Он всегда был таким. — Ее голос горький. — Я просто надеялась, что ты его изменишь. Что любовь изменит.
Любовь. Какая ирония.
— Алла Сергеевна...
— Ты можешь рассказать мне. Что угодно. Я не буду судить.
Смотрю на нее. На эту женщину, которая приняла меня как дочь. Которая любит меня — искренне, по-настоящему.
И не могу.
Не могу сказать ей, что ее внучка — не от Вани. Что ее младший сын — отец этого ребенка. Что все, во что она верит — ложь.
— Все хорошо, — говорю. — Просто устали оба. Ребенок, стресс... Наладится.
Она смотрит на меня. Долго. Не верит — я вижу. Но не давит.
— Если что-то понадобится — ты знаешь, где мы живем. Приезжай к нам, если тебе нужно. Двери всегда открыты. Для тебя и для Алисы.
— Спасибо.
Где же ты?
22 глава
Спустя чуть больше года.
Алиса бежит по траве — маленький вихрь в ярком желтом платьице, ее крошечные ножки топают по мягкой земле, а в ручонках зажат огромный пушистый одуванчик, который кажется еще больше по сравнению с ее кулачком. Она запыхавшаяся, щеки пылают розовым румянцем, темные кудряшки растрепались и выбиваются из косичек, а глаза сияют чистым, безоблачным счастьем.
Боже, как же я ее люблю…
— Мама! Мама! — кричит она, останавливаясь передо мной, и в ее голосе столько восторга, что сердце сжимается от нежности.
Его глаза. Его волосы. Его улыбка. Каждый день она — живое напоминание, что приносит и острую боль, и волну тепла одновременно, разрывая душу на части.
— Вижу, солнышко! Красивый! — отвечаю я, стараясь улыбнуться сквозь ком в горле.
— Это тебе! — она протягивает одуванчик, ее пальчики дрожат от волнения. — Тебе!
Беру его осторожно, прижимаю к груди, чувствуя, как мягкие лепестки касаются кожи.
— Спасибо, маленькая. Самый лучший подарок на свете.
Она смеется — звонко, заразительно — и разворачивается, чтобы помчаться обратно, туда, где Виктор Петрович возится с садовыми ножницами среди своих любимых роз. Он ухаживает за ними с такой нежностью, словно они живые существа: разговаривает с ними, дает имена, поливает каждое утро, срезает для Аллы каждую неделю, чтобы они пахли на весь дом. Алиса подбегает к нему, тянет ручки вверх.
— Деда! Деда!
Виктор Петрович откладывает ножницы, подхватывает ее на руки и кружит в воздухе. Алиса визжит от восторга, ее смех эхом разносится по саду, и в этот момент мир кажется чуточку светлее. Ей уже год — время пролетело очень быстро, а дни все равно тянутся медленно, вязко, наполненные тихой тоской.
Загородный дом Виктора Петровича и Аллы Сергеевны принял нас, когда мне стало слишком сложно жить одной. Морально. И теперь в стенах их шикарного дома мне немного легче. Вокруг дома раскинулся сад: яблони, вишни, кусты смородины, а за забором — густой лес, где царит тишина и покой, нарушаемый только пением птиц или шелестом листьев. Я живу здесь уже восемь месяцев, и каждый день это место обволакивает меня, как теплое одеяло, защищая от внешнего мира.
Официально я здесь, чтобы было легче с ребенком: помощь нужна, одна не справляюсь, городская квартира не приспособлена для малыша… Да и тут свежий воздух. Красивые отговорки, удобные для всех. Для Вани, точнее. Но правда проще и жестче, она режет по живому: Иван окончательно потерял интерес ко мне и к малышке. Он перестал приходить домой, неделями пропадал в офисе или... где-то еще, в чужих объятиях, начал новую жизнь. Я не спрашивала, не хотела знать, чтобы не разбить сердце окончательно. Потому что мне было обидно.
Однажды Алла Сергеевна приехала без предупреждения и увидела меня такой, какой я была: одну с орущим ребенком на руках, не спавшую пару дней из-за ее зубиков, в застиранной футболке, с потухшими глазами, в которых не осталось ни искры.
— Собирай вещи, — сказала она тогда голосом, не терпящим возражений. — Вы едете к нам.
Я не сопротивлялась — сил не было, да и куда деваться?
Иван приезжает по воскресеньям. Как и сегодня. Его черный внедорожник появляется на подъездной дорожке после обеда, он выходит в безупречном костюме, с дорогими часами на запястье и запахом парфюма, что теперь кажется чужим, отталкивающим. Он — гость в собственном родительском доме, посторонний в нашей жизни.