— Абонент недоступен. Пожалуйста...
Сбрасываю, и слезы жгут глаза. Где ты, Илья? Жив ли? Помнишь ли меня? Алиса ворочается, всхлипывает во сне. Глажу ее по спине, тихо напеваю колыбельную — мамину, ту, что пела мне в детстве, — и она успокаивается, дыхание становится ровным, глубоким.
Смотрю на нее: на темные кудряшки, изгиб бровей, маленькие родинки на шее — и думаю, что он должен ее увидеть, узнать, что у него есть дочь, такая красивая, такая удивительная. Но как найти того, кто не хочет быть найденным, кто растворился в воздухе?
Утро приходит с рассветом, Алиса просыпается первой, как всегда, требуя внимания, еды, игр — с детьми жизнь не останавливается, она несется вперед, не давая утонуть в грусти. Завтрак на веранде: Алла Сергеевна печет блины, ароматные, золотистые, Виктор Петрович варит кофе, крепкий и бодрящий. Алиса размазывает варенье по лицу, по платью и по своему стульчику, и хохочет.
— Ба, еще! — требует она, протягивая ладошку.
— Куда тебе еще, обжорка? Лопнешь же! — смеется Алла Сергеевна, подкладывая блинчик.
Я сижу, грею руки о чашку с кофе, смотрю на эту картинку семейного тепла и чувствую странное — покой? Да, что-то похожее на покой, не полное счастье, но и не та черная бездна двухлетней или годовой давности.
Что-то среднее, терпимое, что позволяет дышать.
Алиса здорова, растет, развивается — говорит первые слова, путает буквы, смешно картавит. Обожает деда, ходит за ним хвостиком, любит яблоки, ненавидит кашу. Ее смех заразителен, он вытягивает меня из темноты. Она — мое все, мой свет, мой смысл. Ради нее встаю по утрам, терплю, живу, дышу.
А Илья... Он — боль, что притупилась со временем, стала фоновой, постоянной, как шум моря для тех, кто живет у берега. Я почти смирилась, почти перестала ждать.
Почти.
23 глава
Илья
Год и восемь месяцев назад.
Я лежу на холодном бетоне, а потолок ангара плывет перед глазами, двоится в мутной пелене. Во рту — густая, соленая кровь, ее столько, что она переполняет, стекает по подбородку. Ребра горят огнем, точно сломаны — минимум два, а может, и три, каждая попытка вдохнуть отзывается острой, рвущей болью. Толпа ревет где-то на краю сознания, то ли далеко, то ли совсем рядом — все сливается в хаос: грохот, ослепительный свет, невыносимая мука, что пульсирует в каждой клетке тела…
Противник нависает надо мной, как тень смерти, ждет, пока судья отсчитывает секунды. Семь... Восемь... Девять... Я пытаюсь встать, цепляюсь за бетон дрожащими руками, но они предают, скользят, а колени подламываются, словно из ваты. Десять. Все кончено. Я проиграл, и эта мысль бьет жестче любого удара.
Сижу в грязной подсобке, пытаюсь бинтовать ребра — криво, как попало, руки трясутся, пальцы не слушаются, скользят по липкой коже. Десять боев позади: шесть побед, четыре поражения. Заработал почти миллион, но этого очень мало… Я смеюсь, но смех выходит хриплым, безумным, переходящим в кашель, и кровь брызжет на пол, оставляя алые пятна.
Мне херово.
А сколько впереди, если выигрывать каждый, если не сдохнуть по дороге… Но я не сдохну, точно не сдохну.
Я должен выдержать.
Сука, дело даже не в ней. Не в моей Кате, ради которой я хочу в лепешку расшибиться. Не в ней, не в Ване, ни в ком.
Я бы никогда ничего не добился, пока он существует в мире. Он бы через еще год уничтожил меня в том АйТи отделе. Он бы не дал мне существовать. И не отдал бы Катю. Ему приносит удовольствие так над ней издеваться.
Потому мне бы… Мне бы стать… Выше него.
Дверь скрипит, и я поднимаю голову, готовый к чему угодно. Входит мужчина: седой, жилистый, лет шестидесяти, в дорогом пальто и с золотыми часами на запястье. Он здесь выглядит как бриллиант в помойке — чужой, слишком чистый для этой дыры.
— Можно? — его голос низкий, спокойный, как у человека, привыкшего командовать.
— Это не мой ангар, можно, — бормочу я.
Он хмыкает, заходит, садится на перевернутый ящик напротив, не моргнув глазом на грязь.
— Я смотрел твои бои. Все десять.
Я молчу, жду, напряженный, как пружина. Кто он? Чего хочет?
— Ты не боец, — говорит он прямо. — Тело крепкое, злость кипит, но ты слишком много думаешь. Анализируешь каждый удар, просчитываешь ходы. В драке это тебя убивает.
— И что с того? — огрызаюсь я.
— А в жизни это спасает, — отвечает он, и в его глазах мелькает что-то острое.
Я смотрю на него, пытаюсь раскусить: деньги? Услуги? У меня ничего нет. Он достает визитку — белую, лаконичную — и кладет на ящик.
— Сергей Михайлович. Можно просто Михалыч. Все так зовут.