— Потому что в тебе есть голод. Не к бабкам — к справедливости. И ты напоминаешь меня тридцать лет назад, я же говорил, — усмехается он горько.
В голове хаос. Год. Всего год.
— Я докажу, — выдавливаю я.
— Знаю, — отвечает он. — Поэтому и предложил.
Шесть месяцев спустя.
Работаю по двадцать часов в сутки, сплю четыре, ем на бегу — тело на пределе, но огонь внутри жжет ярче. Михалыч учит всему: переговорам, финансам, управлению. Как читать людей, как давить их, как побеждать мозгами, хитростью.
— Кулаки — для идиотов, — рычит он. — Умные разрушают изнутри, забирают самое дорогое, заставляют врага сожрать себя самим.
Я впитываю каждое слово, как губка, запоминаю, применяю. Вечерами у него дома: пьем коньяк, говорим о жизни — о взлетах и падениях, победах и провалах. О сыне, что погиб в аварии, о второй жене, что не пережила его смерть. О первой жене, которую он не сберег. Я делюсь своим: детством в тени брата, родителями, что любили, но не видели меня, о Кате — единственной, кто смотрела в душу, а не сквозь…
Михалыч слушает, а однажды рубит:
— Ты не хочешь просто забрать ее и бабки. Ты хочешь, чтобы брат заплатил сполна. За все. Но ты должен понять, дорогой, что это опасно. Месть жрет людей заживо.
— Знаю.
— И все равно пойдешь против брата?
Молчу, думаю, а потом выдаю:
— Это не месть. Это справедливость. Всю жизнь он крал мое: победы, идеи, женщину. Он буквально выдавал мое за свое, и это отложило на меня отпечаток, как видите. Мой ребенок растет, и скоро будет звать его папой, — голос срывается, горло жжет.
Михалыч кивает.
— Тогда не мсти. Стань его кошмаром. Тем, от которого не проснешься.
***
Спустя еще несколько месяцев я пробиваю все о Кате.
Она похудела, осунулась, тени под глазами, но боже, она даже такая… Безумно красивая… Рядом — ребенок, малышка совсем… Девочка, темненькая, с моими глазами, моими волосами, моей улыбкой.
Алиса. Ее зовут Алиса.
Папка выскальзывает из рук, фото рассыпаются по столу. Хватаю их дрожащими пальцами — одну, другую. Дочь. У меня есть дочь. Она смеется на снимке, тянет ручки к кому-то за кадром, живая, теплая, настоящая. Моя кровь, моя плоть…
После время полетело бешенно.
Михалычу с каждым месяцем становилось все хуже: он худеет, слабеет, реже приходит в офис, но глаза — все те же, цепкие, полные жизни.
— Подпиши, — говорит, протягивая однажды бумаги. — Доверенность на управление. И завещание.
— Михалыч…
— Не спорь, — отрезает он, откидываясь на подушки. — Ты готов. Я вижу. Компания — твоя. Делай с ней, что хочешь. Уверен, ты… Не похеришь все.
Беру бумаги дрожащими руками.
— Спасибо, — слово еле выходит.
— Не за что, — улыбается он устало, тепло. — Ты мне как сын, Илья. И я надеюсь, что ты как можно скорее будешь со своими девочками…
Молчу, горло сжимает. За эти месяцы он сделал для меня необъяснимо сколько всего. Я ему так благодарен, что нет сил выразить это спокойно…
— Обещай одно, — продолжает он. — Когда раздавишь брата — не потеряй себя. Не стань им.
— Обещаю.
— И будь счастлив. С ней. С дочкой. Ради этого стоит жить, — он закрывает глаза, и в комнате повисает тишина.
Михалыч умирает во сне — тихо, спокойно, как хотел. Хороню его рядом с его сыном и женой. На кладбище — только я и пара старых друзей и охрана. Родственники не явились, ждут завещания, как гиены.
Когда узнают, что все мое — взбесятся. Плевать.
Стою у могилы под холодным осенним дождем, капли стекают по лицу — или это слезы?
— Спасибо, — шепчу. — За все. Я не подведу…
Сейчас.
Панорамные окна, вид на город, кожаное кресло, дубовый стол. Полки с документами, бар, зона отдыха… Я раньше и не мечтал стать директором, знал, что либо буду работать лет двадцать на это, либо… Либо никогда.
А сейчас я директор конкурирующей фирмы Вани.
Иронично.
Открываю последнюю фотографию. Катя переехала к нашим родителям, в загородный дом. Живет там с Алисой. Иван заглядывает редко, судя по выпискам с камер, раз в неделю, иногда реже. Фотографии: Катя в саду, Алиса на качелях, отец с внучкой на руках. Идиллия — без этого ублюдка.
Он ее бросил. Наигрался и выкинул, как тряпку. Ярость взрывается внутри, горячая, вязкая, кулаки сжимаются до белых костяшек. Два года она в аду — ждала, терпела. А он...
Достаю другую папку: на Ивана. Откаты, махинации, уклонение от налогов, контракты с подвохом, кинутые партнеры. Хватит на три тюремных срока. Но это слишком легко, слишком быстро. Я не хочу, чтобы он сел — хочу, чтобы он потерял все. Медленно, по кускам, смотрел, как жизнь рушится, и корчился в бессилии. Как я тогда, в его квартире…